— «Хороший парень, может быть другом, никогда не подведет...» Кажется, все, — наморщил лоб Григорий.
— Хватит и этого. А откуда взялась такая характеристика? По фотографии и определила, что человек с таким высоким лбом, грустными глазами, упрямым подбородком не способен на плохое. Ну что, разве я ошиблась?
— Иван очень хороший парень...
— Немножко полноват, — перебила Наташа, — но это тоже от доброты характера. Обрати внимание, что злые люди никогда полными не бывают, потому что злоба — это болезнь, и она сушит человека.
— У тебя довольно своеобразная классификация людей, — засмеялся Григорий.
— Ты не смейся, не смейся, — шутливо погрозила ему пальцем Наташа, — я же не говорю, что моя классификация — единственно верная. Но в ней много от правды. От моей правды, — поправилась Наташа.
— Позволю себе не согласиться, — буркнул Григорий. Он вспомнил все то, что последовало за его избранием в местком.
...Уже на следующий день Григория вызвал на «беседу» Трофимов. Он долго расспрашивал Григория о родителях, о службе в армии, работе в сельпо, причинах переезда, делая себе какие-то пометки в блокноте.
Потом Трофимов так же долго и нудно объяснял Григорию роль и значение профсоюза, ежеминутно повторяя, что «профсоюзы — это школа коммунизма». При этом он поднимал палец вверх с таким видом, будто эта формула открыта им только сейчас, во время беседы с Корсаковым.
Григорий ушел, унося глубокое убеждение, что между ним и Трофимовым быть драке. «Быть великой сече», — вспомнились где-то вычитанные слова. Дело только за случаем.
...Случай не заставил себя долго ждать. Трофимова вызвали на семинар в Ташкент, и он отсутствовал около месяца. За это время местком решил провести собрание специально по бытовым условиям шоферов, в частности, хотели как следует поговорить о работе столовой. Но буквально накануне собрания приехал Трофимов. Увидев объявление, он сразу же пустился на розыск Григория.
— Вы думаете, что делаете? — напустился он на Корсакова. — Стройка трудные дни переживает! Фронт работ ширится с каждым днем! Родина ждет от нас цветные металлы, а мы будет на профсоюзных собраниях вопросы о мягких подушках да пшенных кашах обсуждать!
— Речь идет не о подушках и каше, а создании людям нормальных условий для работы! Кстати, тем самым людям, которые из кожи вон лезут, чтобы как можно быстрее дать стране цветные металлы! — резко ответил Григорий.
Трофимов побледнел.
— Смотри, Корсаков, — понижая голос до шепота, с угрозой начал он, — на такой дороге не только ноги, но и голову поломать можно...
Прозрачный намек на едва заметную хромоту окончательно взбесил Корсакова.
— Что вы мне грозите? — сорвался голос у Григория. — Я поломал ноги не на дороге, а на бездорожье! В войну я хромать стал! А голову — ни терять, ни ломать не собираюсь!
— Успокойся, успокойся, Корсаков! Люди смотрят, неудобно...
— Пусть смотрят! Пусть слушают! Разве я говорю неправду? Мне своих слов стыдиться нечего! Я их где угодно повторить могу, — горячо продолжал Григорий. — Посмотрите на все через другие очки. Нельзя же смотреть только через черные! Работа шла плохо, хотим наладить ее! Ну и пусть все старое, плохое рушится, как скалы от взрывов на разработках...
Словно в подтверждение этих слов где-то вдалеке ухнул взрыв, эхо подхватило его, разбросало по изрезам гор, полукольцом обхвативших город.
Трофимов надел очки, оглянулся по сторонам. Григорий усмехнулся: это что, он решил последовать его совету, что ли?
— Смотри, Корсаков, — почти прошипел Трофимов, — слишком много берешь на себя. Я постарше тебя, да и в партию вступил, когда ты еще в пионерах бегал, и ничего похожего себе не позволяю...
— Вот он говорит, что постарше, что в партии много лет, — продолжал рассказывать Григорий. — Но знаешь, Наташа, человек говорит, что-то делает, ходит, но он застыл на месте, хотя сам этого не ощущает. Вот в чем его трагедия... Ведь, по идее, по таким, как Трофимов, мы должны свои поступки, самих себя сверять, как часы по сигналам точного времени. Ну, а что можно сверить по Трофимову, если он дальше кончика своего носа ничего не видит?
И снова, после продолжительной паузы:
— Придется, наверное, мне машину совсем оставить, полностью перейти на ремонт.
— Почему? — вопросительно подняла глаза Наташа.
— У нас же в месткоме ни одного освобожденного работника нет. Все постоянно в разъезде. Сам Трофимов — старший инженер по технике безопасности. Здесь, в горах, знаешь, как за этим делом следить нужно. Не дай бог, что-нибудь случится, он же до инфаркта сам дойдет, если его другие не доведут. А в наш месткомовский вагончик люди приходят — на дверях замок. Постоят, повздыхают, потом махнут рукой — и ушли! А в следующий раз их на веревке туда не затащишь. В мастерских хоть у меня рабочий день нормированный будет. И рядом. В перерыв, после работы час-другой смогу заняться своими профсоюзными делами... Ты что скажешь на это?