С детства Филимонов помнил правило: заплутал в лесу, ляг вниз лицом, успокойся, полежи. Он присел, прислонился спиной к стволу осинки, прикрыл глаза. А в голове так и неслось, так и металось тревожное:
«Почему не было занавешено оконце? В чем дело? Засада была, ждали его, караулили? А Тоська-то где?»
Немного посидел, но, возможно, даже этого оказалось достаточно: вдруг стал признавать лес. Ну да, конечно, вот он, овражек, здесь же. И ельник знакомый. Совсем рядом, тут же. И шалаш.
Филимонов отвалил хворост, прикрывавший лаз:
— Давыд!
В шалаше никого не было.
Филимонов недоуменно огляделся:
— Давыд!
Никто не отозвался. Ни следа, ни приметы, чтобы шел здесь человек.
«Может быть, другой шалаш? Да нет, тот, он самый. И немцев тут не было, иначе лаз не был бы завален хворостом. Так куда же он делся?»
— Давыд! — Филимонов крикнул погромче. Обошел вокруг шалаша, опять заглянул в него. Костер, по всему, погас уже давно — угли были холодными, их чуть прибелило снежной пыльцой.
И он вспомнил, как Давыд просил его присесть рядом, посидеть хоть немного, как спрашивал про ближайшую деревню.
— Да он ушел! — догадавшись, вскрикнул Филимонов. — Ушел!.. Давыд?!
«Искать, надо искать! Где-то тут, рядом!»
— Давыд! Давыд!
«Что же ты сделал?! Зачем?.. Испугался? Решил, что оставил одного? Не захотел быть мне обузой? Ну да, — окончательно понял Филимонов. — Не захотел!.. «По рукам и ногам я тебя свяжу…» И лаз в шалаше заложил хворостом, чтобы снегу не намело, позаботился обо мне!..»
— Давыд! Давыд! Давыд-ка!
Молчал лес. Только ветер свистел, несло снег.
Выбившись из сил и уже окончательно понимая, что Давыда ему не найти в этом кипящем сумасшедшем снежном месиве, Филимонов все же решил сходить в Кипрово, припомнив, что именно эту деревню, как самую ближнюю, называл Давыду. Конечно, и в Кипрове могли быть немцы, в случае чего с такой ногой не уйдешь. Дважды еще может выручить случайность, но трижды — никогда!
Кое-как Филимонов доковылял до проселочной дороги. Ее хоть и занесло снегом, но идти по ней было легче, угадывался твердый накат под рыхлым снежным наносом.
Такой метели, как эта, уже давно не помнил Филимонов. Свистел ветер, валил с ног.
Он не услышал, как подъехали сзади. Оглянулся, когда замшелая от инея лошадь, вынырнув из снежной пелены, чуть ли не ткнула ему головой в плечо. Все это произошло так неожиданно, что он не успел ни удивиться, ни испугаться.
На дровнях ехало несколько человек. Кучно, прижавшись друг к другу, пригнувшись, сидели старухи, укутанные в толстые клетчатые платки, все заснеженные, белые, как мучные кули. Лошадью управлял старикан в шубейке, обледенелая бороденка похожа на веник-голик. Едущие поравнялись с ним, и Филимонов узнал своих, ольховских.
— Здорово, сельчане! — обрадовавшись такой встрече, крикнул он.
— А, Федотыч! — Старухи как-то странно, сторожко переглянулись.
— Подвезете? — попросил Филимонов. — Мне до Кипрова.
— Садись.
Он сел. А пока садился, старухи опять переглянулись и затихли, как притаившиеся мышки.
— В Кипрове нет немцев?
— Да нет, не было.
— А вы куда ездили?
— Да тут… Так… По делу…
— Ну как там мои?
— Твои-то?.. А чего им… Так. Ничего.
— Привет передавайте. Скажите, видели, мол. Жив. Кланялся.
— Ладно, передадим.
— А это что у вас? Лопаты? Зачем?
Бабы заерзали, всхлипнули, возница поскреб бороду, потупился:
— Федотыч… А ведь нет больше твоих. — И вытер глаза. — Хоронить мы их возили…
— Не виновата, не виновата я, не виновата. Если бы знать, так я… Ох, матушки, ох! — всхлипывала Власьевна и подолом юбки, склонившись, вытирала глаза. — Испугалась я. И сапоги его тогда же вот убрала… С испугу…
— Где сапоги?
— Тут они.
— Принесите, — велел следователь.
Они спустились в подпол, сырой, пропахший гнилью. Власьевна пробралась в дальний запаутиненный угол, повторяя: «Ох, горе мне, горе», постанывая — у нее болели от ревматизма суставы, — разгребла сырую землю и достала завернутые в тряпку сапоги. Стряхнула с тряпки землю, но сама развязывать ее не стала, передала следователю:
— Страшно было, — сказала Власьевна. — Как случилось все, вроде худо мне сделалось. Во рту сладко, а грудину сдавило, дыхнуть не дает. Вот тут. Хватаю, хватаю воздух, как рыбина. А сердце, так оно и сейчас еще все места не найдет, не успокоится. Само не свое. Когда очнулась я, гляжу, в избе никого нет. Это уже второй раз так со мной сделалось… В сенях кто-то ходит. «Кто там?» — говорю. Молчит. А потом и ходить перестал. Только на крыльце постукал. А чего там делалось, кто там был, не видела. Кое-как добралась до лавки, села, рукой-то вот так по глазам провела… Ох, господи! Что хотите со мной делайте!.. Вспомнить страшно! Открыла дверь в сени, на кровати никого нет, занавеска на жердь закинута. Вышла я на крыльцо да прямо об него и споткнулась. Так двумя руками и сунулась…