— Долой помощника инспектора Жукова!..
— Бей злодея Анисима! Укороти ему кулаки!..
— Тащи Пашку! Не дадим его на расправу. Ему к экзамену готовиться надо!..
— Да держи, держи его, чтобы не свалился!..
Инспектор с помощником Жуковым заперлись на ключ. Круша все направо и налево, ученики до них так и не добрались.
В Академии снова тишина. В тишине многое представляется в ином свете. Она наводит на размышления. Иордану до слез жалко "бунтарей". Их будут, конечно, судить.
А как испугается маменька, бедная, обремененная детьми вдова, когда он все ей расскажет! Она испугается и за него. Ведь она возлагает на старшего сына столько надежд! И так он отсидел уже лишние годы из-за своего проклятого маленького роста. А тут, как нарочно, кричал с другими, что Александрова следует выручить. Правда, он только кричал и возмущался, но даже в лазарет не заходил. Но все-таки… Что-то будет?
Иордан посмотрел искоса на заданную трудную программу: "Меркурий, усыпляющий Аргуса"1, и у него с тоской вырвалось:
— Даю клятвенный обед — быть особенно прилежным теперь!
— Придется ли? — услышал он рядом с собою шепот.
Серые глаза всегда серьезного Нотбека, умные и печальные, говорили красноречивее слов.
Он молча показывает на вышибленное Степановым стекло в окне и на отбитый угол подоконника.
К ним подошел Брейтгорн, тихий и скромный друг Иордана.
— И неладная наша жизнь, Федя, — выдохнул он чуть слышно.
Иордан закрыл лицо руками.
— Ох, братцы, а сейчас всего хуже. Помню, бил меня проклятый немец Голландо, зол был дьявольски! А все лучше, чем эта неизвестность.
— Тсс! Кондратьев!..
Гравер Кондратьев, учитель русского языка и арифметики в младших классах, считался строгим, но справедливым.
Иордан ищет в его лице ответа на мучительный вопрос: что будет?
Голос Кондратьева звучит угрозой:
— Вы думаете, вас по головке погладят? Выгонят. Вот и пропало столько лет. Вот и утешение родителям. Вот и медали. Вот и художники. Вот и Италия. В маляры пойдете!
— Что же делать, Александр Савельевич? — поднял на него глаза Иордан.
— Повиниться.
На Иордана вдруг находит подозрение: а почему Кондратьев дружит с помощником инспектора, заведомо подлым человеком? Что может их связывать?..
— Мы сейчас толковали с конференц-секретарем Ермолаевым, — продолжал Кондратьев. — А что, ежели узнает государь?.. Всем забреют лбы. Всех — в солдаты, и Академию закроют.
Сказал и ушел, оставив учеников в полном смятении.
В классе приглушенный гул: виниться или не виниться? Просить прощения или не просить? Унизиться, спасая себя и Академию, или пусть все идет своим чередом? И можно ли верить Кондратьеву, раз он явно держит руку Жукова? И надо же было дураку Александрову напиться и упасть в коридоре!.. Вон сидит теперь, испуганный и пристыженный, хлопая на всех глазами.
…Вечер. В разбитое окно мирно светят звезды. Шелестят деревья академического сада. Двор, утоптанный множеством ног, кажется серебристо-белым в лунном сиянии.
Всех учеников требуют в конференц-залу. Она освещена, как на торжествах. Столпившимся у дверей ученикам это освещение представляется зловещим. Стол покрыт кроваво-красным сукном, а за ним — начальство: члены совета и президент Оленин.
Еще до начала собрания Кондратьев снова повторил ученикам, что для них всего лучше просить на коленях прощения.
Тишина. Медленно встает Оленин. Его голова, сжатая в висках, и хрящеватый нос напоминают голову хищной птицы с острым клювом. Пронзительны блестящие глаза. Две звезды на груди синего академического вицмундира переливаются красноватыми лучами. Рука оперлась на стол; рядом — шляпа с султаном из перьев. Он обводит взглядом залу. Тишина мучительна.
Минута, две, три… Ученики не выдерживают и, как по команде, падают на колени.
Оленин медленно вынимает из кармана сверкающий белизной платок и проводит им по глазам. Потом говорит странным, как будто дрожащим от слез голосом:
— Дети… вижу. Принимаю ваше покаяние. Значит, юные сердца ваши не покрылись еще корою своеволия и зломыслия. Торжественно, как отец, обещаю быть заступником вашим у царя…
Страшное слово вымолвлено. Так это правда — весть о "бунте" уже долетела до дворца.
Прерывающийся голос продолжал:
— Встаньте. Я вас прощаю. Требую лишь одного: подойдите сюда все, кто чувствует себя зачинщиком.