Захрустел песок. Подошел Пустовойтов, и снова Сергей почувствовал дружеские объятия. Потом втроем уселись возле печурки. Скоро на ней забулькала в котелке вода.
Хлобыстаев домовито вычистил рыбу, сосредоточенно посолил ее и опустил в кипяток.
— "Лаврушку" для духа принес? У Андрюшки всегда запас "лаврушки"… Вот и в рифму получилось.
— На листики, кашевар, непризнанный поэт-самоучка! — гаркнул Пустовойтов, подавая пакетик с лавровым листом.
Запахло вкусно ухой. Ели с аппетитом, черпая деревянными ложками из котелка по очереди, как и полагалось приятелям, знакомым с укладом простой деревенской жизни.
— А я пришел посмотреть, — начал разведывать Сергей, — как тут живут на летнем положении братья-художники.
— Живут неплохо, — отозвался Хлобыстаев. — Домовничаем, как некие Робинзоны, по роману английского сочинителя. Вот бы и тебе к нам на летние месяцы.
— А как у вас с паспортами? — осторожно спросил Сергей.
— С паспортами как нельзя лучше. Нас выперли из Академии не за то, что господа нас к себе требовали, а за то, что господа не дали нам вольных. Мы с Андрюшкой платим господам оброк. Платим и ждем с надеждой вольности. Купцы знакомые за нас вовсю хлопочут. Мы же тех купцов в самом наилучшем виде на портретах расписываем.
Пустовойтов с ртом, битком набитым картошкой, добавил:
— Золотую цепочку по пузу выводим лихо, и цилиндр, и прочие деликатности.
— А то продаем им по сходной цене "Штиль на море" или "Бурю" — на выбор, по темпераменту. Можно и "Хороший улов" или "Рыбачку, тоскующую о женихе, ушедшем в море". Темы самые разнообразные.
Вытащив из ухи рыбью голову, Хлобыстаев старательно обглодал ее, отшвырнул подальше и громко рассмеялся:
— Купцы — это тебе, братец, не академические оценщики. У них главное — подходила бы картина к обоям, да чтобы "его степенство" был изображен на берегу моря под пальмами, хотя пальмы в нашем климате, как известно, не произрастают.
— А ежели картина уж очень понравится, — ввернул Пустовойтов, — то сверх денег и окорочек телятинки или головку сахару можно получить.
— Такие картины, — перебил Хлобыстаев, — понятно, на выставку не понесешь. А все же они кормят. Но на выставках в Академии мы бываем аккуратно. Вот и теперь скоро пойдем, как откроется. Пойдешь с нами, Сережка?
— Там видно будет… — пробормотал Сергей уклончиво.
И стал расспрашивать о старых товарищах, о тех учениках, которые остались кончать Академию.
Приятели нещадно ругали Оленина, рассказывали, что Карл Брюлло уже получил золотую медаль, а Иордан, за маленький рост, опять остался на лишний год.
Пустовойтов фыркнул:
— И почему это самому Оленину рост не помешал в такую силу войти?
— A-а, плевать на него! — презрительно сморщился Хлобыстаев. — Мы тоже свою собственную сановитость имеем. Заплатив денежки за билет, козырями ходим по выставке. На-ка, дескать, Оленин, выкуси! Залы все знаем, как дома в них. Перед его высокопревосходительством шапку ломать теперь тоже не к чему. И выгнать нас нельзя, как выгнали три года назад, потому за вход — за-пла-че-но!.. Во где досада-то Оленину!
Сергей решился наконец спросить:
— А если у кого… паспорта нет?
— Это ты к чему? — спросил Хлобыстаев.
— Ну, скажем, пришел бы к вам кто без паспорта жить?
— Бродяга?
— Ну, скажем, у тебя бы господа паспорт отобрали?
— Стал бы жить без паспорта.
— Разве полиции здесь не бывает?
— Может, когда и бывала, да мы ее ни разу не видели. Здесь просто. Здесь рыбацкое царство!
Сергей схватил приятеля за руку и разом выпалил:
— Братцы, ведь я убежал от господ, и паспорта у меня нет.
— Дурак, Сережка, чего не сказал прямо! — буркнул Пустовойтов.
— Подумаешь, велика беда! — презрительно скривил рот Хлобыстаев. — Так тебе в самый раз оставаться с нами. Ничего не бойся! Заживем на славу втроем. Собственную лодку тебе сосватаем.
— Этакое тоже палаццо венецианского дожа…
— Одним словом, Италия, которой тебя лишили российские сановники.