Я остановила свой выбор на молодой, энергичной и добродушной женщине, умевшей работать на пишущей машинке, что по тем временам было немалым достоинством. Машинистка, товарищ Анка, как ее звали, оказалась хорошей помощницей.
На автомобиль взвалили газетный материал, канцелярские принадлежности и покатили…
Смольный. Я вижу, что у величественного подъезда Смольного царит необычайное оживление: подходят группы рабочих, красногвардейцы, солдаты. И мне кажется, что у всех какие-то особенные лица, и везде — грозные винтовки. Спрашивают пропуска.
Мы подымаемся по лестнице на третий этаж. По дороге я похищаю в коридоре маленький столик и тащу его наверх. И так со столиком влезаю в помещение, которое отныне должно быть нашим пристанищем.
У нас две комнаты. Первая — узенькая, как коридорчик, проходная, с одним окном; вторая — огромная, в несколько окон, похожая на зал, перегороженная фанерной перегородкой: бывший дортуар "благородных девиц" Смольного института.
В комнате два стола: за одним — Мария Ильинична Ульянова, за другим — Вера Михайловна Величкина с маленькой газетой "Рабочий и солдат".
Оглядываться и разговаривать некогда; я водворяюсь со своим столиком посреди комнаты и погружаюсь в работу. Номера должны выйти во что бы то ни стало, как всегда.
Машинистка куда-то исчезает, а с нею и надежда на помощь. В моем распоряжении несменно один курьер — Вячеслав Петров.
Никогда не забуду я этого славного паренька, товарища Вячеслава, искреннего, преданного коммуниста, с чистой, словно детской душой, с молодым открытым лицом и простодушной улыбкой. Это был чудесный товарищ, беззаветно преданный большевизму, храбрый вояка, кончивший жизнь славной смертью на фронте гражданской войны.
Разбираюсь в ворохе материала.
Строчу. Сумерки. Зажигают электричество. Строчу. Ко мне подходит Прасковья Францевна Куделли. Мы с нею встречались раньше в редакции детского журнала "Всходы", где вместе сотрудничали. Она кладет мне на плечо руку и говорит:
— Смотрите, как она спокойно работает и не боится!
Будучи в центре событий, я, как солдат, участвовавший в бою, не знала и не видела того, что творилось вне поля моего зрения, но всем своим существом чувствовала в огненной сумятице происходящего великое и прекрасное.
Поздно. Темный октябрьский вечер. Наш зал похож на проходной двор. Приходят и уходят люди, приходят к Марии Ильиничне, к Вере Михайловне, ко мне, в "Солдатскую правду". Слышен знакомый голос В. Д. Бонч-Бруевича. Что-то обсуждают, спорят…
Наконец готов и у меня номер и вручен Вячеславу Петрову.
Я могу уходить домой. Но медлю, чего-то жду и не ухожу. Мне кажется, что движение людей у нас в комнате, и коридоре, и за стенами Смольного все сильней. В комнату прибегают незнакомые люди; некоторые вполголоса беседуют с Марией Ильиничной.
На следующий день я узнаю, что революционные войска, с которыми я теперь, по работе своей, сердечно связана, заняли вокзалы, почту, телеграф; я знаю, что Военно-революционный комитет, который помещается здесь же, рядом, выпустил воззвание: "К гражданам России". Свершилось! А вечером — залпы "Авроры". Мельком я вижу Ленина. Я была погружена в работу, когда ко мне неслышно подошла Вера Михайловна и шепнула: "Видели?", глазами указывая на слегка согнутую спину невысокого человека, который сидел возле Марии Ильиничны.
Владимир Ильич!
26 октября Вера Михайловна поздравляет:
— Победа! Зимний дворец взят. Власть в руках большевиков!
А вечером того дня я, гордая и счастливая, как и все окружавшие меня, слушаю Ленина, его знаменитое выступление на Всероссийском съезде Советов. Мне кажется, что и сейчас, тридцать лет спустя, я четко вижу плотную, как бы вылитую и вместе с тем стремительную в движении фигуру Владимира Ильича, вижу его глаза, в которых горит мысль, часто меняя выражение глаз. Я слышу гул оваций, я вижу восторг в глазах людей — они все на ногах, стоя приветствуют вождя победоносного восстания.
Скудна была обстановка работы в Смольном в первое время. К моему маленькому столику примащивалось неопределенное количество людей. С уголков свешивались, как лапша, длинные, исписанные полоски бумаги — все газетный материал, и я боялась двинуть локтем, чтобы не выбить пера из рук сотрудника.
Стол "Правды", за которым работает Мария Ильинична, от меня на расстоянии протянутой руки.
В те дни Мария Ильинична не могла достать ножниц для газетных вырезок и раз взяла их в финотделе у молоденькой делопроизводительницы в ее отсутствие, а когда та вернулась, то затеяла спор, доказывая, что финотдел для государства важнее всякой газеты.