- Это возможно, но всё зависит от того, чем закончится наша вылазка во дворец, - говорит папа.
Я вздыхаю. Они так верят в свою победу. Порой и мне хочется в это верить, но я видела Армани, знаю Охотников. Это дело не будет оставлено позади. Им нужно чудо, чтобы всех одолеть.
- Могу я задать вопрос?
Видя кивки от родителей, говорю:
- Почему вы встряли в эту революцию? Почему вы сделали её смыслом своей жизни?
Ответ следует не сразу. Родители чуть ли не прожигают друг друга взглядом, наверняка гадая, кто будет отвечать.
- Всё началось с маленького мальчика, - заговорила мама. - Мы были гораздо младше тебя. Ни я, ни твой папа не были из почтенных семей. Жили на крохи по соседству. Нас было трое. Неплохая троица, желающая получить все блага этого мира. Мы их и получили, но не той ценой, которой думали.
- Мы знали, - подхватывает папа, - что чтобы выбраться из нищеты, нам нужен минимальный капитал. Денег ни у кого не было, тогда наш общий друг Грег предложил вступить в ряды вулов. Им платили меньше, но нас и не интересовала крупная сумма сразу. И мы решились. Вступили в ближайшую стаю, прошли подготовку, но на дороге нас ждали потрясения. В наше время метки ставили даже новобранцам, но обычной чёрной краской. Зайти в булочную, прогуляться по парку - всё это стало пыткой. Всюду нас выгоняли, презирали или даже избивали. Это было нормой. Мы с твоей мамой не смогли, сошли с пути, наверняка не дойдя и до середины, но Грег был упрямей нас. Он видел, что может заработать только таким образом. Так вот каков конец этой истории? Грег получил деньги и передал нам, поскольку хотел сохранить на свои несбыточные мечты. После мы о нём не слышали. Скорее всего его словили Охотники.
- Тогда-то мы и решили, что нужно отстоять права людей без возможностей, отчаянных людей. Спустя много лет, изучив даже пару секретных архивов, мы поняли, что выбрали правильный путь, - заканчивает мама.
Могу ли я предположить, что они предпочли пардов и вулов мне? Конечно. Я должна была их понять, но вместо этого злюсь. Во мне просыпается маленький обиженный ребёнок.
- А как же семейный уют? Мы могли быть обычной семьей без жестких правил, нравоучений и «высшей миссии», - упрекаю я.
- Это не то, что сейчас в приоритете, - честно говорит папа. - Я думал, ты это поняла.
- Поняла, пап, поняла, - во мне ещё больше поднимается гнев. - Но мне от этого не легче.
Я не сдерживаюсь и встаю со стула.
- Что? Ваша жизнь закончится, как только вы найдёте справедливость для тех отбросов? - на языке остаётся странная горечь, когда я понимаю, что говорю в презрительном тоне и о Фанте. - Вы думаете, что сможете после этого зажить спокойной жизнью? Быть миленькой парой и завести собаку?
Я кривлюсь и активно жестикулирую, а мама ударяет по столу и тут же стряхивает пыль, при этом выкрикивая:
- Алисия! Успокойся!
- Не могу, мама! - в ответ ерепенюсь я. - Я отказываюсь вас понимать!
Ох мне больно. Родители действительно верят, что я всё забуду, как только они мне предложат любовь и теплоту? Черт, мне бы самой этого хотелось, но, по правде говоря, это невозможно. От чего у меня возникает желание расплакаться, но я из-за всех сил держусь.
- Видите? - говорю я и слышу по голосу, как сама ж устала. - Мы неправильная семья. Мне тяжело сейчас, вам тяжело, но проблема в том, что мы не можем помочь друг другу. Так давайте хотя бы не мешать.
С этими словами я покидаю кухню. Я чересчур вымотана. Пару часов назад я чуть не потеряла родителей, а только что заявила, что наше семейное счастье невозможно.
Я поднимаюсь наверх и захожу в комнату, о которой говорила мама. Здесь много хлама, пыли и старых книг. Среди этого бедлама есть узкая кровать, на которой лежит сломанная гитара. Я убираю ее, встряхиваю постель и ложусь, стараясь заснуть и не расплакаться.
Меня будит необычный шум. Это схоже на крики, но далекие и приглушённые. Я протираю глаза и понимаю, что ещё ночь. Я выглядываю в окно, но очень трудно что-либо рассмотреть из-за пыли. Я выбегаю в коридор, лечу по лестнице, крича:
- Что произошло? Мам? Пап?