Иногда по ночам у меня сводило руку от напряжения. Иногда глаза слезились так, что я не видела холста. Я стискивала зубы и продолжала. Я думала о её руках, тёплых и живых, которые держали меня в детстве. И эти воспоминания согревали меня лучше любого огня, давая силы для следующего мазка.
Я закончила за день до дедлайна. Картина была безупречна. Холодна, мертва и безупречна, как и полагается идеальной подделке.
Лоренцо осмотрел её со своим обычным, скупым на эмоции одобрением.
—Хорошо.
На следующее утро на тумбочке лежала пачка денег и распечатка — новый рецепт для тёти Клер и отчёт сиделки: «Состояние стабильное, настроение хорошее».
Я взяла деньги. Они обжигали пальцы. Я смотрела на улыбающееся лицо тёти на распечатке и понимала, что продала ещё один кусок своей души. Но ради этого — ради её улыбки — я была готова продать и все остальные.
Глава 15. «Шёлк и глина»
глинаЛоренцо разрешил поездку сам. Без просьб с моей стороны.
—Ты хорошо работаешь. Твоя тётя, наверное, скучает. Съезди.
Он даже дал денег — толстую пачку. «Купи ей что-нибудь», — сказал он коротко. Это была не доброта. Это был расчёт. Так удобряют почву, чтобы урожай был богаче.
Я купила шёлковый платок. Небесно-голубой, цвета её глаз. Завернула в красивую бумагу. Всю дорогу в машине не выпускала свёрток из рук, представляя, как она удивится, как примерит, как будет гладить шёлк своими исхудавшими, но тёплыми пальцами.
Машина остановилась у знакомого дома. Я выпорхнула из неё, не дожидаясь Джулио, и подбежала к калитке. Она была не заперта. Странно.
Я толкнула дверь.
—Тётя? Я приехала!
Тишина.
В гостиной было прохладно. Пахло пылью и... чем-то тяжёлым, чужим. И тогда я увидела её.
Она лежала на полу, рядом со своим креслом, раскинув руки. А на полу, рядом с её головой, лежала та самая глиняная птица — неуклюжая, кривая, которую я слепила для неё лет десять назад. Она всегда стояла на верхней полке этажерки. И теперь она лежала тут, целая и невредимая. Удивительно крепкая, как оказалось.
Я подошла ближе, шатаясь.
— Тётя?
Она не двигалась.Её лицо было спокойным, удивлённым. А на темени... на самом макушке, в седых волосах, темнел небольшой, аккуратный синяк. Прямой удар. Случайность. Глупая, нелепая, невозможная случайность. Птица упала и попала точно в темя.
— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет.
Я упала на колени,тряся её за плечо. Оно было холодным. Тёплым должно быть. Всегда тёплым.
—Проснись. Я приехала. Я тебе платок привезла. Смотри...
Я потянулась за свёртком, разорвала бумагу. Голубой шёлк выпорхнул у меня из рук и упал ей на грудь. Он лежал там, безжизненный и яркий, как кусок отрезанного неба.
— Тётя, пожалуйста...
Кто-то грубо взял меня под локоть. Джулио. Он что-то говорил в телефон короткими, рублеными фразами: «...да, так и есть... случайность... да, понимаю».
— Она спит, — сказала я ему, пытаясь вырваться. — Видишь? Она просто спит! Помоги мне её разбудить!
Он не ответил. Его лицо было каменным. Он просто оттащил меня от тела, поднял с пола. Мой взгляд упал на ту самую птицу. Лежит, целая, будто и не падала. Будто просто решила лечь отдохнуть рядом с хозяйкой.
— Нет! Оставь! Я не могу её тут оставить! Она одна!
Он втолкнул меня в машину и захлопнул дверь. Я билась в стекло, пытаясь разглядеть дом, дверь, что-то... но мир за окном плыл, как в дурном сне.
Всё кончилось. Оборвалось. Не болезнью, не возрастом. Кусочком обожжённой глины. Её жизнь, моя борьба, все эти картины, вся эта кровь... всё это было ради того, чтобы она могла умереть от падения безделушки с полки. Безделушки, которую я сама и создала.
Я сидела в машине, сжимая в руке голубой шёлковый платок. И не могла плакать. Во мне просто что-то оборвалось. Яркое, живое, последнее. И наступила тишина. Глухая, беспросветная, как та комната, где она лежала на полу одна, а я слепила ей смерть своими собственными руками.
Глава 16. «Обрыв»
Машина вернулась в поместье. Я не помнила дороги. В ушах стоял звон, а перед глазами — голубой платок на сером полу.
Джулио проводил меня до кабинета Лоренцо. Тот сидел за столом, изучал какие-то бумаги. Поднял на меня взгляд — спокойный, оценивающий.