— Ну как? — спросил он. Деловым тоном.
Я стояла на пороге, не в силах сделать шаг. В руке всё ещё сжимала шёлковый платок.
— Она умерла, — сказала я. Голос был плоским, без интонаций, как у робота.
Он отложил ручку.
—Соболезную. Это... печальная неожиданность.
В его тоне не было ни капли соболезнования. Была констатация факта. Потеря актива.
Во мне что-то щёлкнуло. Оборвалась последняя нить, связывающая меня с этим миром. Страх исчез. Осталась только пустота и холодная, обточенная как стекло, ясность.
— Я больше не буду писать подделки, — сказала я.
Он медленно поднял бровь.
—Прости?
— Ты слышал. Ни одной. Больше. Никогда.
Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.
—И что ты собираешься делать? У меня есть все доказательства твоих преступлений. Один звонок...
— Звони, — перебила я. Впервые за всё время я посмотрела ему прямо в глаза. В моём взгляде не было ни вызова, ни ненависти. Только пустота. — Сажай меня в тюрьму. Но знай: первое, что я сделаю — дам показания против тебя. Все. До последней детали. Про каждую картину, каждого клиента, каждый отмытый цент. Я буду говорить, пока меня не закроют в карцер. И ты отправишься туда же. Обещаю.
Мы смотрели друг на друга через весь кабинет. В его глазах впервые промелькнуло нечто, кроме расчёта. Удивление. Он видел перед собой не напуганную жертву, а выжженную землю.
Он первым отвёл взгляд, сделав вид, что поправляет рукав.
—Ты в шоке. Ты не понимаешь, что говоришь. Устала.
— Я не устала. Я свободна, — сказала я. И это была правда. Теперь мне было нечего терять. Ничего, кроме желания увидеть, как он горит.
— Иди в свою комнату, Элоиз, — его голос приобрёл стальные нотки, но в них слышалась трещина. — Отдохни. Мы поговорим об этом завтра, когда ты придёшь в себя.
Я развернулась и вышла. Не как пленник, которого ведут, а как человек, принявший решение. Он думал, что контролирует меня через боль и долг. Но боль кончилась. А долг... мой единственный долг лежал в холодном доме на полу.
Он ошибся. Он думал, что владеет моей душой. Но он не понял, что у мёртвых душ нет хозяев.
Глава 17. «Красный счёт»
Прошла неделя. Я не выходила из комнаты. Не прикасалась к кистям. Сидела у окна и смотрела на сад. Пустота внутри затянулась тонкой ледяной коркой. Лоренцо оставил меня в покое. Думал, даёт время на горевание. На смирение.
Он ошибался.
Он вошёл без стука, как всегда. В руках — папка с референсами.
— Новая работа. «Натюрморт с фруктами и попугаем». Срок — две недели.
Я не повернулась.
— Я сказала. Никогда.
В воздухе повисла тишина. Я слышала, как он медленно подошёл ко мне сзади.
— Шутки кончились, Элоиз. Ты отдохнула. Пора работать.
— Я не шучу. Уходи.
Его рука легла мне на плечо. Тяжёлая, как камень.
— Не заставляй меня напоминать тебе о правилах. За каждый день просрочки — фаланга. Помнишь?
Я наконец повернула голову и посмотрела на него.
— Режь. Мне всё равно. Я не буду больше копировать твоё дерьмо. Никогда.
Его лицо исказилось. Холодная маска контролируемого патрона дала трещину, и сквозь неё прорвалась ярость. Он резко дёрнул меня за руку, заставив встать.
— Хватит. Ты будешь работать.
Он схватил меня за запястье и с силой прижал мою левую руку к столу. В его другой руке блеснул мастихин — тот самый, острый как бритва.
— Последний шанс, Элоиз. Берёшься за работу?
Я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю свою пустоту и ненависть.
— Режь. Всё равно я не буду работать.
Его губы подёрнулись. Глаза сузились. Лезвие поднялось.
Я не отвела взгляда. Я смотрела, как оно опускается.
Щёлк.
Глухой, костяной хруст. Я почувствовала не боль, а скорее удар, от которого всё внутри содрогнулось. Я посмотрела вниз. На мизинце. Там, где должна была быть верхняя фаланга, теперь была только сочащаяся алая плоть и белый осколок кости.
Я округлила глаза. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир поплыл, звуки стали глухими. Я не закричала. Я просто, без единого звука, рухнула в чёрную, бездонную яму.
---
— ...абсолютная безответственность. Чистейшая глупость.
Голос Джулио. Грубый и раздражённый. Я плыла в тёмном, тёплом океане, но странное, тянущее ощущение в руке тянуло меня к поверхности.
— Я же вас просил, если уж резать, то по суставу. А вы... вы её просто разрубил, как дрова. Теперь мне придётся мучаться пришивая.