Глава 8. «Товарный знак»
Я очнулась в незнакомой комнате. Белой, стерильной, пахнущей антисептиком и кровью. Моей кровью. В жилах гудела слабость, словно кто-то выкачал из меня всё до капли. К руке был прикреплён катетер.
Дверь открылась. Вошёл Лоренцо. В руках у него был планшет. Он сел, не глядя на меня, и включил его.
— Посмотри.
На экране — моя картина. Моя кровь на белом холсте, снятая при идеальном свете. Она выглядела... дорого. Дикой, пугающей, но безумно дорогой.
— Я показал её одному человеку. Анонимно. Он назвал это «голосом поколения, истекающего внутренней болью». Готов заплатить за это сто пятьдесят тысяч. Аванс уже у меня.
Сто пятьдесят тысяч. Сумма, которая могла бы спасти тётю Клер и изменить мою жизнь. Теперь она была ценой моей публичной казны.
— Я выставляю её на аукцион через месяц, — его голос был деловым, лишённым всякой эмоции. — Анонимно, разумеется. Никто не должен знать автора. Ты — мой коммерческий секрет.
Я попыталась что-то сказать, но он поднял руку, останавливая.
— Но у нас есть проблема. Ты отвлеклась на своё... творчество. А основной заказ — «воссоздание украденного шедевра» — стоит на месте. Срок горят.
Он встал и подошёл к кровати. Взгляд его был тяжёлым и безжалостным.
— Напоминаю, что за срыв сроков — фаланга. Левая рука. Ты и так потеряла много времени. И крови. Думаю, три дня — это всё, что я могу тебе дать.
Он посмотил на мою перевязанную руку, потом на моё лицо.
— Ты доказала, что можешь создавать нечто гениальное. Но сейчас мне нужна качественная подделка. Выбери, чем ты хочешь заниматься: творить или ходить. Жить без пальцев... сложно. Особенно художнику.
Развернувшись, он пошёл к выходу, на прощание бросив:
— Лекарства для твоей тёти уже заказаны. Часть аванса ушла на это. Не подведи меня.
Дверь закрылась. Я лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как новая, ещё более прочная цепь смыкается вокруг моей шеи.
Раньше он угрожал моей жизни и свободе. Теперь он угрожал моему единственному спасению — способности рисовать. И предлагал сделку: моё душевное кровотечение на лекарства для тёти, а мои пальцы — на выполнение его заказов.
Я продала душу. Теперь пришло время продать и своё безумие. И всё это — чтобы сохранить пальцы, которые будут создавать новые подделки.
Глава 9. «Цена каждого мазка»
Слабость была моим новым состоянием. Мир плыл, края зрения затягивало туманом. Но в голове горел один единственный огонёк: Семьдесят тысяч. Лекарства. Операция. Тётя Клер.
Меня перевели в новую мастерскую. С окнами. С видом на сад, который я теперь ненавидела, потому что он был частью его владений. На мольберте стоял тот самый проклятый белый холст, портрет моей боли, который теперь стоил больше, чем вся моя жизнь до этого. Рядом, на другом мольберте, ждал чистый холст для «воссоздания украденного шедевра».
Я не позволяла себе смотреть на кровавую картину. Это было не искусство. Это была моя вскрытая душа, выставленная на продажу.
Я уперлась взглядом в чистый холст. Взяла кисть. Рука дрожала так, что первые мазки легли неровно, криво. Я размазала их, сжала кисть так, что кости хрустнули, и начала заново.
Я не спала. Не могла. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела два образа: лицо тёти Клер, измождённое болезнью, и холодные глаза Лоренцо, смотрящие на мои руки. На мои пальцы.
Я работала при ярком свете, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Потом тушила свет и работала в сумерках, пока силуэты не начинали расплываться. Я ела, не отходя от мольберта, проглатывая куски, которые мне приносили, не чувствуя их вкуса.
Тело бунтовало. Голова кружилась, в висках стучало. Рана на запястье ныла под повязкой, напоминая о той цене, которую я уже заплатила. Но эта боль была ничтожной по сравнению с другим страхом — страхом не успеть.
Иногда я ловила себя на том, что вслух разговариваю с тётей.
«Держись,— шептала я, вглядываясь в сложный переход полутонов. — Вот закончу этот участок... ещё немного...»
Это был не диалог. Это была мантра. Молитва отчаявшегося.
Как-то ночью я не выдержала и прилегла на диван на пятнадцать минут. Проснулась через три часа в ледяном поту, с бешено колотящимся сердцем.
Я проспала!
Я в панике подбежала к холсту, тыкая в него пальцами, подсчитывая, сколько работы осталось. Три дня. У меня было три дня.
С этого момента я не позволяла себе прилечь. Я дремала урывками, сидя на стуле, положив голову на палитру, вдыхая запах скипидара и масла. Просыпалась от собственного кашля или от кошмара, в котором Джулио с кусачками пересчитывал мои пальцы.