Внезапно дверь распахнулась без стука. В проёме стоял Лоренцо. В его руке висел длинный чехол из чёрной ткани, бесшовный и дорогой, похожий на саван.
Он вошёл, бросил чехол на кровать. Шёлк зашелестел.
— Вечером мы едем. Приведи себя в порядок.
Я не сразу поняла.
— Куда?
— На аукцион. — Он сказал это так, будто объявлял о походе в магазин. — Твоя работа будет представлена публике. Хоть и анонимно.
В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Увидеть, как будут продавать мою боль? Моё сумасшествие, разлинованное по холсту? Стать свидетелем этого цирка?
— Я не поеду, — выдохнула я. Голос дрогнул.
— Это не просьба. — В его тоне не было угрозы, только констатация. Ты — часть проекта. Ты должна видеть, как твой «труд» находит ценителей. Это... образовательно.
Он повернулся к умывальнику, взял мою кисть для волос, покрутил в пальцах и с лёгким щелчком положил на место.
— Оденься. Джулио зайдёт за тобой через час.
Дверь закрылась. Я осталась одна с чехлом. Медленно расстегнула молнию. Внутри лежало платье. Глубокого чёрного бархата, с высоким воротником, плотно облегавшее шею. Оно было красивым. И удушающим. В нём я должна была играть роль молчаливой, изящной тени. Экспоната, который не имеет права голоса.
Я надела его. Ткань была холодной и тяжёлой. В зеркале на меня смотрела незнакомка — бледная, с огромными глазами, зашоренная в бархатную удавку. Художник, одетый для продажи собственной пытки.
Ровно через час вошёл Джулио. Его взгляд скользнул по мне, не выражая ничего.
— Время.
Я пошла за ним, чувствуя, как бархат впивается в кожу. Каждый шаг был шагом к эшафоту.
---
Зал аукциона был похож на усыпальницу — высокие сводчатые потолки, приглушённый свет, гул голов, прилично стихших до шёпота. Воздух был густым коктейлем из запахов старых денег, дорогих духов и чего-то нелегального, что витало между строк.
Я стояла рядом с Лоренцо, стараясь дышать ровно. Платье сдавливало рёбра. Он был невозмутим, как всегда, лишь пальцы слегка барабанили по программе.
И вот наступил её черёд. Мой холст. Моя кровь. Его вынесли и установили на вращающемся подиуме. Под софитами алая краска — моя алая краска — выглядела шокирующе яркой, почти пульсирующей. Ведущий объявил лот: «Криптомнезия», анонимный автор «Х».
Торги начались. Цифры росли с пугающей, хищной скоростью. Каждое «пятьдесят», «семьдесят», «сто» было ударом по мне. Эти люди покупали не искусство. Они покупали историю страдания. Им не нужен был художник, им нужен был артефакт чужой боли.
Молоток аукциониста отсек последнюю, запредельную цифру. В зале пронёсся сдержанный, почти благоговейный гул. Лоренцо не изменился в лице, но я уловила едва заметное движение в уголке его рта — сползание каменной маски на долю секунды. Удовлетворение. Триумф. Он не просто продал картину. Он продал мою душу и выиграл.
Пока он принимал поздравления, я отступила в тень колонны, стараясь стать невидимой, раствориться в камне. Именно тогда я и услышала обрывок разговора, который врезался в сознание острее любого ножа.
К Лоренцо подошёл улыбающийся толстяк с сигарой, его щёки лоснились от жары и алкоголя.
—Лоренцо, старина, слышал новую сплетню с востока? Про того русского, «Хозяина».
Я замерла. В этом слове было что-то первобытное, звериное.
— «Хозяин»? — Лоренцо медленно повернул к нему голову. — Это который Роман? Внук того самого Зимина?
—Тот самый! — толстяк фыркнул, выпуская облако дыма. — Смешное прозвище, не находишь? «Хозяин». Прямо как на ферме.
Лоренцо коротко, сухо рассмеялся. Окружающие смотрели с вежливым непониманием.
—Что смешного? — спросила элегантная седая женщина в жемчугах.
—«Хозяин»... — Лоренцо покачал головой, будто разбирая диковинный экспонат. — На итальянский это переводится как «Il Padrone». Звучит величественно, не правда ли? Владыка. А по-русски — просто «хозяин». Прямо и без романтики. Как кличка сторожевого пса.
—Вы знаете русский? — удивилась женщина.
—Приходилось иметь дело с их... искусствоведами, — отрезал Лоренцо, и в его голосе прозвучала сталь, мгновенно возводя невидимую стену.
Но толстяк, подогретый вниманием и выпивкой, уже разошёлся.
—Так вот, ходят слухи, что у нашего «Хозяина» новая питомица. Кличат её «бешеной сукой Хозяина». Говорят, на днях она одному из его постоянных клиентов все пальцы на руке и сломала. Капризничала, видимо. А Роман, представляешь, только и делал, что смеялся. Говорит, мол, правильно сделала, сам виноват.
Мир сузился до точки. «Питомица». «Бешеная сука». Эти слова повисли в воздухе, отравляя его. Где-то там существовала другая женщина. В другой железной клетке. И её хозяин не шантажировал ей её семьёй за попытку побега и не угрожал отрезать пальцы. Он поощрял её ярость. Он наслаждался её клыками. Их связь была дикой, примитивной, ужасающей, но в ней была какая-то чудовищная честность. Зеркальное отражение моей тюрьмы, где бунт калечил только меня, а не моих врагов.