цам. Калек нашёл. Слепых поначалу вовсе не было. Маркиан же больше по безногим лекарь... Но повезло потом, ещё двух незрячих бедолаг нашёл. Пошли втроём. Как дошли до Пресбурга, услышали по короткий путь. Рассказали нам... Через лес, дорогая плохая, а то и вовсе дороги нет. Но зато путь на целых два дня можно сократить. Когда еды мало, а денег, можно сказать, и вовсе нет, то два дня - это много. Два туда, а если и обратный путь сократить, так всего четыре дня! И домой раньше вернуться успею... Да, сердце у меня не на месте было. За дочь переживал. Поскорей обратно вернуться хотел. А то ведь учудит без родителя, сбежит куда-нибудь! Как я её искать-то буду? Останусь на старости лет с женой да корзинками. Плохо, вот ведь как... И те двое тоже, как видно, не хотели крюком, в обход леса брести. Может, и им куда надо было вернуться, или дорога их притомила. В общем, решили через лес идти. Одна беда: нельзя слепым одним через лес. В лесу наощупь не пройдёшь, в лесу незрячим - гибель. Поводырь нужен. Глаза нужны. Хорошо бы - местный, чтобы и сам не заблудился и нас не погубил. Будь деньги у нас, беды бы не было. В Пресбурге многие местные за плату богомольцев через чащу водят. Да такую плату просят, что спаси нас Маркиан! А у нас - пара грошей на троих. И та - милостыня, вымоленные у добрых людей деньги. К нам местные и не подходили. А богомольцы, которые через лес шли, нас в попутчики не брали. Они же вскладчину проводника покупали. Обидно им было, если трое слепых за ними увяжутся! Гнали нас... Полдня просидели в Пресбурге. Всё без всякого толку! Решили уж в обход леса пойти, по большой дороге. Чего ещё тут время терять, в городишке этом? С толпой-то оно и безопасней было бы... Да тут нашёлся добрый человек! Голос тихий, пальцы мягкие... Я, говорит, помогу вам. Проведу через лес. Я и сам богомолец, к Маркиану иду. Нога у меня сохнет. Левая нога сохнет, так и сказал. Кожа сохнет и будто чешуёй рыбьей покрывается. Вот и иду милость молить, исцеление выпрашивать. А нам, говорит, несчастным людям, надо вместе держаться. А ещё он сказал, что за милость к слепым Маркиан добр к нему будет. Много чего наговорил... Пошли через лес. В первую же ночёвку чувствую: вроде меньше нас стало. Один из слепых визгливым голосом разговаривал, а я теперь его голоса вроде и не слышу. Удивился. Звать начал. И второй-то сотоварищ мой всполошился! Заметался вроде... И поводырь наш забегал, начал кричать. А потом зарыдал: «Недоглядел! И как недоглядел-то! Он последним шёл... Тут волк мелькал, я меж стволов шкуру серую видел!» А второй-то как зарыдает! «Он за мной шёл, за плечо трогал... Трогал да трогал...» Чего он, дурак, разнюнился? Трогал, да перестал... Нет бы догадаться! Так ведь рыдал. А потом спать завалился. Я хлеба пожевал. По земле поползал, лужу какую-то нашёл - воды попил. И тоже - спать. Вот спросонья, среди ночи, показалось мне, будто кто-то палку из-под меня тянет. Медленно так, осторожно. Потянет и застынет. Замрёт, то есть. Подумал: «Вот ведь морок нечистый навёл! Вот ведь почудится...» Я ведь палку, посох-то свой, боком придавил. Когда лёг, то боком и придавил. Чтобы утром, как проснусь, не искать. Я сплю спокойно, не ворочаюсь. Вот и придавил, да и заснул. А ночью вроде как тянул кто-то. Да я вот и не понял. Плотней на палку-то свою лёг - и дальше спать. Ещё, помню, подумал: «Хорошо, второго зверь не унёс...» Вот какие глупые мысли спросонья в голову лезут. Про зверя подумал. А наутро и второй пропал! Вот оно как... Пропал! Ищу, зову - не откликается. Мне уж и совсем плохо стало. Голова болит, холодно в лесу. Утро раннее. Туман, видно, плотный, прямо пальцами его хватать можно. Туман звуки глушит, да у меня слух-то острый стал, как глаз лишился. Я шаги различаю. Чувствую, ходит этот поводырь-то наш, благодетель, ходит где-то рядом. «Чего» спрашиваю «расходился, разбегался? Чего по кустам шаришь? Слышу же, как ветки трещат». А он и говорит: - Хворост собираю, друг. Костёр за ночь догорел, почти уже не дымит. А мокро тут, в лесной низине. Вода по мне так и бежит! Да и по тебе тоже, хотя ты, понятно, этого и не видишь. Да уж наверное, чувствуешь, как холодная роса по тебе течёт. Обсушиться бы надо, друг-богомолец. Костёр развести... «Не к добру это» думаю. Эти двое пропали, и благодетель что-то затеял, шарит вокруг да голосок у него медовый стал. А куда двое попутчиков моих подевались? Неужто обоих звери унесли? Что же за звери ненасытные, которые людей одного за другим хватают? Неужто среди местных волков так много людоедов, и они такие настырные, что за людьми по пятам идут и жрут их непрестанно? И почему же это я тех волков не слышу, хоть слух у меня, как говорил уже о том, очень даже неплохой? Как тихо они лапами ни ступали, но не могли же человека совсем неслышно схватить, да так, чтобы он и пикнуть не успел, и стона при том не издал! Нет, невозможно это! Встевожился... Чего на поводыря сразу не подумал? Так ведь.. Как рассуждал-то: если это человек разбойного племени, так он и в городе зарезать нас мог. Чего в лес тащить? Да и нет выгода разбойнику нас резать. Денег нету, из одежды - лоскуты шитые. Я и в деревне богато не одеваюсь. Не на что, да и ни к чему. Всё равно же не вижу, в чём хожу, да и хвастаться... Перед кем? Все в наших краях знают, что у слепого корзинщика в сундуках нарядов нет и не предвидится. А на богомолье тем более красиво одеваться ни к чему. Перед Господом да Маркианом хвастаться? Глупо! Вот оно как... Думал, что взять поводырю нечего. Потому сразу беды от него не почуял. А оказалось: есть чего! Есть ему, что с нас взять. И лес ему для этого дела нужен. Потому как в городе - не с руки. В городе за такое, если кто заметит, на виселицу отправят. Или на костёр. А поводырь по кустам пошарил, да говорит: «Пойдём, брат Ян...» - Тебя Ян зовут? - спросил трактирщик, погладив вспотевшей ладонью грубо обработанную сельским долотом дубовую столешницу. - Ян, - подтвердил слепой. - Прости, сразу имя не сказал. Замучился совсем, не чаял выбраться. Вот и позабыл. - Ничего, - сказал трактирщик, - ничего. Я не в обиде. Понимаю, да... Да мне никто и не представляется. Я же не граф какой, чтобы представляться... А вот чего я спросил-то, чего заинтересовался: гончара местного Ян зовут. Он горшки мне привозит, когда мимо на ярмарку едет. Всегда ко мне с горшками заворачивает. Да дерёт больно дорого: по талеру за дюжину! Будто не из местной глины лепит, а из привозной! Экий жадный тот Ян, тёзка твой! Да ладно... Ты продолжай, интересно же послушать! Трактирщик крякнул, откашлялся и потёр затылок. А слепой продолжил. Говорит: - Пойдём, брат Ян. Нет здесь сухого хвороста, в болотине этой. Туман всё водой пропитал. Пойдём отсюда, а то рассвело уже и, если промедлим ещё, то до полудня из леса не выйдем и на праздник маркианов опоздаем. Плохо это: на светлый праздник опаздывать. Не будет к нам Маркиан милостив, если опоздаем. Что ж, не оставаться же в лесу? Пошли. Положил я ему руку на плечо. Идём. Я палкой землю трогаю. Земля мокрая, хлюпает. И поводырю не верю, и одному в лесу - пропасть. Молюсь, да прошу милости. Встали вдруг. Поводырь говорит: «Друг, тут ручей впереди». И плечо из-под руки убрал. «Ручей впереди, перешагнуть его надо. Дно топкое, ты посохом своим не упрёшься. А если перешагивать - помешает тебе посох, больно велик он у тебя и тяжёл. Дай мнре его и я помогу тебе перебраться. Здесь, может, один шаг только нужен, но широкий». Отвечаю: - Нет уж, друг. Спасибо за заботу, да обойдусь тут без помощи. Перешагивай сам, а так переберусь. Это же ручей, не река. Замочу одежда, да уж ладно. В мокрой пойду. - Дно илистое! - он мне кричит. - Может, в ил по колено уйдёшь. Да и упадёшь, упрямец слепой! Я ему в ответ крикнул... Кажется, грубое что-то. Перепугался, признаться. Понял я окончательно, что за зверь тех двоих прибрал. Испугался. Палкой начал махать. А поводырь отбежал в сторону. Недалеко, видно отбежал. Зашуршала трава. А там... Похоже, камень он в траве нашёл. Можем, заранее высмотрел. И кинул в меня. В голову попал. Свет так ярко вспыхнул - будто прозрел я на миг. А потом - опять темнота. Когда пришёл в себя, то руки уж были связаны. И палки, конечно, не было. И спина больно саднила. Видно, он далеко меня по земле тащил. Сразу не стал убивать. Свежатины хотел. Сидел я, к стене прислонившись. К стене, а не к стволу дерева. То есть, в доме я был. В хижине, стены которой были из толстых прутьев сплетены. Мне ли плетёные прутья не узнать? Пол земляной, но земля сухая была. Это не та болотистая низина, это другое место. Пяткам жарко, углями пахнет. И поводырь рядом. - Очнулся, слепой? - спрашивает. Я кивнул в ответ. Вода попросил. Он помедлил, а потом поднёс что-то к губам моим. Чашу какую-то. Похоже, из дерева вырезанную. Потом спрашивает: - Знаешь, что с товарищами твоими стало? Отвечаю: - Думаю, убил ты их? А зачем? Он сначала бормотал невнятно. Потом начал говорить про скотину, которая года три назад пала вся. Дескать, голод начался, а потом болезни. И Бог немилостив был, и Маркиан не спас. Птицу поели, с огорода всё выкопали и поели. А там и вовсе нужда задавила. Кто помер, кто болеть начал. Он-то сам дом свой в деревне бросил, в лес перебрался. Кору ел, мышей. Тогда и болезнь началась. Сначала сыпь по коже пошла, потом нога будто чешуёй стала покрываться. Он и начал тогда людей выслеживать. На местных-то не нападал. Знал, что пропажу обнаружат и в лесу его быстро вычислят. На пришлых нападал, на богомольцев. Потом слепых полюбил. На слепых никто внимание не обращает. Есть они или уже нет их - кому интересно? Вот