Признаюсь, что в растерянности ищу и не нахожу слов, способных правдиво передать то, что творилось в моей душе. Ибо в те дни, как ни дико это звучит, я почти ликовала от сознания, что исполнение долга требовало от меня героических поступков, незаурядного самообладания. Я возомнила, что призвана к служению трудному и благородному. О, как было бы великолепно, если бы стало известно – там, где должны знать! – о моей победе в нелегком бою, где многие другие потерпели бы поражение. Не стану кривить душой, предстоявшее испытание – я и сегодня, оглядываясь на прошлое, удивляюсь своей наивности – рисовалось мне в ту пору ясным и простым. Долг требовал защитить и спасти прелестных осиротевших малюток, чья трогательная беспомощность пронзала преданное сердце острой непреходящей жалостью. Здесь, в усадьбе, мы жили отрезанные от остального мира, и грозящая опасность сближала нас. Кроме гувернантки, никто не мог защитить детей, а у нее – у нее были только они. Короче говоря, возникла необычайная ситуация, и суть ее воплощалась для меня в конкретном и зримом образе: я должна стать щитом и заслонить собою детей. Чем больше увижу я, тем меньше достанется им. Терзаемая мрачными предчувствиями, я стала наблюдать за детьми, скрывая свое волнение, и если бы ожидание затянулось слишком надолго, то я не могла бы поручиться за свой рассудок. Меня спасла быстрая смена событий. Нас захватил вихрь, который принес страшные испытания. Да, испытания с того самого момента, когда я приняла вызов.
Этим моментом стал послеполуденный час, когда мы с малышкой Флорой гуляли в окрестностях усадьбы. Майлс остался дома, ему хотелось дочитать книгу, и он уютно устроился на красных подушках диванчика у окна. Я могла только поощрить столь благоразумное намерение, тем более похвальное для мальчика, которого если и было в чем упрекнуть, так это в излишней непоседливости. Напротив, его сестра с готовностью отозвалась на мое предложение, и мы с полчаса побродили в поисках спасительной тени, ибо солнце стояло высоко и день выдался на редкость жарким. Наблюдая за Флорой, я в который раз изумлялась ее редкому умению, такому же, как у ее брата, – это был их общий счастливый дар, – ненавязчиво держаться рядом. Она не посягала на мой покой, но и не оставляла меня в одиночестве. В детях вообще не было и намека на назойливость, в то же время их нельзя было обвинить в равнодушии к ближнему. По сути, мое попечение сводилось к тому, чтобы наблюдать, как неподражаемо они умели занять сами себя без всякой помощи с моей стороны: казалось, разыгрывался тщательно отрепетированный спектакль, в котором мне отводилась роль восторженного зрителя. Они уводили меня в мир своей фантазии, и за все это время я ни разу не имела случая добавить что-то от себя. Чаще всего мне приходилось изображать какой-нибудь важный для их игры персонаж или предмет, и то лишь благодаря моему положению старшей в доме я получала эту радостную и в высшей степени почетную синекуру. Не могу сказать, в какой ипостаси предстала я на сей раз, помню только, что это было нечто значительное и неподвижное и что Флора была всецело увлечена игрой. Мы расположились с ней на берегу озера, а поскольку недавно приступили к изучению географии, то нарекли его Азовским морем.
Во время наших безмятежных занятий я внезапно почувствовала, что на другом берегу Азовского моря у нас появился внимательный зритель. Самым удивительным было то, как это чувство возникло во мне, – конечно, если не считать поразительной быстроты, с какой оно переросло в полную уверенность. Я сидела с шитьем в руках – порученная мне роль допускала это – на старой каменной скамье лицом к озеру. Неожиданно, без всякого повода у меня появилось отчетливое ощущение присутствия в некотором отдалении от нас кого-то третьего.