– Кем вертел? Мисс Джессел?
– Да всеми ими.
Мне почудилось, что моя наперсница вновь увидела перед собой покойную гувернантку. На какое-то мгновение и я, так же как у озера, ощутила ее близкое присутствие и решительно сказала:
– Может быть, она сама этого хотела!
Выражение лица миссис Гроуз подтвердило, что я не ошиблась в своем предположении. Вздохнув, она заметила:
– Бедняжка дорого за все заплатила!
– Так вам известно, отчего умерла мисс Джессел?
– Нет, ничего я не знаю. Знать никогда не желала и радовалась, что мне ничего не рассказывали. Только благодарила Бога, что прибрал ее!
– Но вы, наверное, догадывались…
– Почему она уехала? Да, если на то пошло. Ей нельзя было дольше оставаться. Это же надо – здесь, в усадьбе, и кто? Гувернантка! Потом я кое-что заподозрила, но об этом даже подумать страшно.
– То, что мне представляется, еще страшнее, – ответила я и тем самым откровенно расписалась перед миссис Гроуз в своем полном поражении.
Мое признание вызвало у нее такой порыв сочувствия, что я, сраженная ее добротой, не выдержала и разрыдалась, как еще недавно под моим натиском разрыдалась сама миссис Гроуз. Она прижала меня к своей материнской груди, а я, задыхаясь от слез, причитала:
– Нет, это выше моих сил! – рыдала я в отчаянии. – Мне не спасти, не защитить их! Все гораздо хуже, чем можно было себе вообразить, они погибли!
VIII
Я сказала миссис Гроуз чистую правду: в этой истории скрывались такие страшные глубины и неожиданные повороты, что я не смела говорить о них вслух. Именно поэтому, когда мы снова уединились, чтобы еще раз все обсудить, то прежде всего решили ни в коем случае не давать волю воображению. Что бы ни случилось, нам нельзя терять здравый смысл, как бы это ни было трудно перед лицом тех загадочных явлений, в реальности которых, казалось, невозможно было усомниться. Поздно вечером, когда в доме все уже спали, мы в который раз беседовали в моей комнате. Миссис Гроуз всей душой поверила мне, не сомневаясь, что я все видела именно так, как рассказывала. Чтобы окончательно убедить ее, мне достаточно было задать один вопрос: если я все «сочинила», то каким непостижимым образом сумела в мельчайших деталях, со всеми приметами описать внешность каждого из являвшихся мне? Ведь я нарисовала столь точные портреты, что она тотчас же узнавала оригинал и называла его по имени. Разумеется, миссис Гроуз хотелось – и кто посмел бы упрекнуть ее! – поскорее предать забвению всю эту историю, и я уверила ее, что забочусь только о том, как найти выход из кошмарного тупика. Я толковала ей, что с каждой новой встречей – а обе мы были уверены в их неизбежности – я буду привыкать к своим гостям, перестану бояться, да и вообще меньше всего меня беспокоила собственная безопасность. Хуже было другое – мне не давали покоя новые подозрения, но к концу дня вызванная ими тревога понемногу утихла.
Выплакавшись на груди миссис Гроуз, я, конечно же, поспешила к своим питомцам. Как это бывало уже не раз, мне пришлось вновь убедиться, что своим очарованием они способны врачевать любые раны. Иными словами, я с радостью вернулась в спасительное общество Флоры и подле нее сразу же почувствовала – для меня это было все равно что царская милость! – как могла она маленькой чуткой ручкой безошибочно нащупать больное место. Малышка спокойно подняла свой ясный взор и тут же укорила меня, заметив, что ее наставница «плакала». Я-то воображала, что стерла все безобразные следы слез, но теперь не жалела о своей небрежности, ибо слова ее легли мне на душу отрадой утешения. Было бы верхом цинизма, заглянув в глубину небесно-голубых детских глаз, предположить, что их неотразимая прелесть не что иное, как изворотливое лукавство не по годам взрослого сердца, и, естественно, поставленная перед такой дилеммой, я предпочитала взять назад все свои обвинения и старалась, насколько могла, унять тревогу. Мне не удалось бы это сделать самой, без помощи детей, ибо – как я вновь и вновь повторяла миссис Гроуз поздними ночными часами – любые доводы теряли смысл, когда звучали их голоса, когда я прижимала их к сердцу и нежные личики касались моей щеки. Но к сожалению, прежде чем раз и навсегда отбросить все подозрения, мне пришлось заново рассказывать, каким чудом днем у озера я, преодолев себя, проявила столь необычайное самообладание. Заново подвергать сомнению очевидное и вспоминать, как пришло озарение, открывшее мне, почему непостижимое общение, свидетельницей которого я нежданно оказалась, было для обеих сторон привычным делом. Вновь, запинаясь, объяснять, почему я так твердо уверена, что Флора видела призрак столь же ясно, как я вижу сейчас миссис Гроуз, и почему малышка так старалась заставить меня усомниться в этом, когда поняла, что я заметила ее гостью. Припомнить все нехитрые уловки, которыми девочка пыталась отвлечь мое внимание, – как она явно засуетилась, стала шуметь, петь, болтать чепуху, приглашая меня подурачиться вместе с нею.