В ту пору они окружили меня пылким обожанием, но я приписывала это непосредственности детской души, с благодарностью отзывавшейся на непрестанную заботу и ласку. По правде говоря, почтение, которое дети так щедро выказывали мне, успокаивало мои взвинченные нервы вполне успешно, поскольку мне ни разу не удалось, что называется, поймать их, уличить в неискренности. Никогда еще они не старались с таким усердием угодить своей бедной воспитательнице: безупречно готовили уроки – и это естественно радовало ее больше всего, но главное – старались всячески развлечь ее, насмешить, удивить каким-нибудь сюрпризом. Они с восторгом читали, рассказывали сказки, разыгрывали шарады, в самых неожиданных местах как из-под земли возникали перед нею в костюмах животных или исторических персонажей, но удивительнее всего были «сцены», которые они тайком разучивали наизусть, а потом устраивали целые представления в лицах. Я никогда не позволяла себе – и даже сейчас не рискнула бы предпринять такую попытку – докопаться до тайного смысла тех непостижимых и не подвластных мне прозрений, которые перечеркивали в моем сознании, совершенно помимо воли, все самые вдохновенные затеи детей. С первого дня мои ученики показались мне феноменально способными. Природа наделила их той врожденной одаренностью, когда достаточно небольшого толчка, чтобы воображение воспарило в свободном полете. Любое задание мои подопечные выполняли с настоящим вдохновением и демонстрировали поистине чудеса памяти как бы играючи, не придавая значения такому сокровищу. Нежданно-негаданно являлись они передо мною то тиграми, то римлянами, а то персонажами Шекспира, звездочетами и мореплавателями. Судя по всему, исключительность нашей ситуации более всего повлияла на одно обстоятельство, относительно которого я по сей день теряюсь в догадках, не находя ему объяснения: дело в том, что я с каким-то непонятным спокойствием даже и не пыталась найти новую школу для Майлса. Помнится, я почему-то решила не предпринимать пока ничего. Скорей всего, меня усыпляло то, что я почти на каждом шагу убеждалась в незаурядном уме моего воспитанника. Мальчик был настолько умен, что даже плохая гувернантка, дочь приходского священника, могла не бояться загубить его способности. Самым удивительным, если не самым ярким впечатлением среди всей путаницы, которая тогда царила у меня в голове, было отчетливое ощущение – хотя я не позволяла себе в него вдумываться, – что Майлс словно бы находился под сильнейшим скрытым воздействием, непрестанно возбуждавшим его детский ум.
Однако если сама собой напрашивалась мысль, что можно и не торопиться отправлять в школу такого необыкновенного мальчика, то столь же естественно возникал неразрешимый вопрос, как можно было «выгнать» его из школы. Теперь, когда я неусыпно находилась при детях – а я старалась не оставлять их без своего присмотра, – все мои попытки обнаружить какие-либо улики, изобличавшие его, кончались ничем. Между тем мы жили в блаженном царстве музыки, любви, радости и театральных затей. Брат и сестра были необычайно музыкальны, но в особенности Майлс отличался поразительной способностью схватывать мелодию и воспроизводить ее. Под его пальцами фортепьяно в классной звучало бесконечными причудливыми импровизациями. Когда же у детей не было настроения музицировать, они принимались шептаться в уголке, а потом кто-то один радостно убегал и вскоре появлялся в новом неожиданном образе. Я росла в семье, где было много детей, и по опыту знала, что маленькие девочки могут рабски благоговеть перед старшими братьями. Но мне еще никогда не встречался мальчик, который бы так бережно относился к младшей сестренке, опекал ее как представительницу слабого пола, маленького несмышленыша. Дети были на редкость дружны, и поставить им в заслугу, что они никогда не ссорились и не ябедничали друг на друга, значило бы грубо исказить особый характер их отношений, проникнутых трогательной нежностью. В тех редких случаях, когда я бывала строга с ними, от меня не ускользало, как они заговорщически переглядываются, а потом кто-то один старается отвлечь меня, чтобы дать другому улизнуть. Без подобных наивных ухищрений, как я полагаю, не обходится ни одна дипломатия. Но хотя мои ученики и пускались на столь невинные хитрости, в их поведении не было и намека на грубость. Все изменилось потом, когда кончилось затишье, взорванное грубой силой.