– Ты должен рассказать все как есть – всю правду. Зачем ты это сделал? Что понадобилось тебе в саду?
Я и сейчас вижу, как в полумраке блеснули его глаза и зубы, когда он широко улыбнулся.
– А вы поймете, если я скажу зачем?
Сердце мое упало. Неужели сейчас он во всем сознается? От волнения голос мне изменил, и в ответ я лишь кивнула, изобразив на лице какую-то гримасу. А между тем Майлс с самым благонравным видом стоял передо мной, похожий, как никогда, на сказочного принца. Глядя на его веселое лицо, я немного успокоилась, и у меня мелькнула мысль: стоит ли так упорно добиваться, чтобы он все рассказал.
– Ну, – произнес он наконец, – для того, чтобы вы могли сказать.
– Что сказать?
– Для разнообразия сказать, что я шалун!
Никогда не забуду, как ласково и весело выпалил он эти слова и сразу же, порывисто наклонившись, поцеловал меня. В сущности, объяснение было исчерпывающим. Я обняла его и, прижав к сердцу, собрала все силы, чтобы не заплакать. Теперь бессмысленно было выпытывать у Майлса что-либо сверх сказанного им, и мне не оставалось ничего иного, как сделать вид, что я поверила ему. Оглядевшись, я спросила:
– Стало быть, ты даже не ложился?
И вновь в сумраке просияла его улыбка.
– Нет, я сидел и читал.
– Когда же ты спустился в сад?
– В полночь. Если шалить, то по-настоящему!
– Понимаю, понимаю. Что ж, прекрасно. Но откуда такая уверенность, что я об этом узнаю?
– Я договорился с Флорой. – У него на все был готов ответ! – Она должна была встать с постели и смотреть в окно.
– Она так и сделала.
Значит, в ловушку поймали меня!
– Вы проснулись и, чтобы понять, куда она смотрит, тоже выглянули в окно – и увидели.
– Как ты стоишь и мерзнешь на ночном холоде! – заключила я.
Майлс в полном восторге от своей проделки великодушно не стал со мной спорить.
– А как иначе я мог бы наозорничать? – спросил он.
Мы еще раз обнялись, и наш разговор, а вместе с ним и все происшествие, закончился моим признанием, что, разыграв такую шутку, он все равно остался хорошим мальчиком.
XII
При свете дня оказалось не так-то легко, несмотря на все мои старания, передать миссис Гроуз то неуловимое впечатление, которое осталось у меня после минувшей ночи, хотя я и повторила с подчеркнутой многозначительностью фразу, сказанную мне Майлсом перед самым моим уходом.
– По сути, в этих нескольких словах все дело, – пыталась я растолковать своей наперснице. – «Думаю, вам известно, на что я способен!» Ему хотелось убедить меня, какой он хороший. Уж сам-то он про себя все прекрасно знает. Наверное, это и заметили в школе.
– Господь с вами, раньше вы другое говорили! – воскликнула миссис Гроуз.
– Нет, отчего же. Я просто пытаюсь понять. Судя по всему, эти четверо находятся в постоянном общении. Вы бы сами это увидели, если бы провели одну такую ночь с Майлсом или Флорой. Чем дольше я присматриваюсь к детям, тем больше убеждаюсь: именно молчание изобличает их. Никогда, ни единым словом не обмолвились они о своих старых друзьях. Ни разу Майлс не проговорился, что его исключили из школы. Да-да, мы здесь сидим и смотрим, как наши питомцы спокойно разыгрывают перед нами спектакль, но даже в эти минуты, хотя дети и делают вид, будто страшно увлечены сказкой, их не покидают незримые гости. Майлс вовсе не читает Флоре, – заявила я. – Дети говорят о них – говорят страшные вещи! Знаю, мои слова похожи на бред сумасшедшей, я и сама не понимаю, как рассудок еще не изменил мне. Если бы вы оказались на моем месте, то, уверяю вас, сошли бы с ума. Но мне этот кошмар раскрыл глаза, помог понять многое другое.