Глядя на меня, она поняла, что это невозможно. Но своим женским чутьем поняла и то, что так испугало меня: страх перед его насмешкой, иронией, презрением к той, которая обещала справиться без его помощи, а потом пустилась на хитрости, чтобы заманить и очаровать своими неоцененными прелестями. Миссис Гроуз не догадывалась – и никто в целом мире не знал, – как гордилась я, что служу этому человеку и верна нашему договору. Однако до миссис Гроуз в полной мере дошел смысл моего предупреждения:
– Если вы настолько забудетесь, что обратитесь к нему от моего имени…
Она не на шутку оробела.
– Да, мисс?..
– Я немедленно распрощаюсь и с вами, и с ним.
XIII
Вскоре я присоединилась к детям, но вести с ними непринужденную беседу было выше моих сил – теперь при близком общении между нами словно вставала непроницаемая стена.
Так прошел месяц. Он внес в наши отношения новые сложности и новые оттенки, и с каждым днем меня все сильнее преследовало ощущение, что мои ученики наблюдают за мной с тайной иронией. И сегодня, точно так же как тогда, у меня нет причин считать это дьявольским обманом воображения: от детей явно не скрылись мои переживания, и странная настороженность отравила самый воздух, которым мы дышали. Я вовсе не хочу сказать, что они исподтишка потешались надо мной или позволяли себе в чем-то нарушить приличия, – нет, на такое мои подопечные не были способны. Я имею в виду другое; нечто запретное, о чем мы не смели обмолвиться, все больше довлело над нами, и, точно соблюдая некий молчаливый уговор, мы зорко следили, как бы не нарушить табу.
Бывали минуты, когда казалось, будто мы то и дело натыкаемся на какую-то невидимую преграду и отшатываемся в испуге, или же забредаем в тупик и торопливо поворачиваем вспять, или неосторожно приоткрываем некую таинственную дверь и тут же захлопываем ее с негромким стуком и опасливо переглядываемся – ибо, как водится, стук получался громче, чем хотелось. Однако все дороги ведут в Рим, и подчас даже во время наших уроков, каким бы ни был предмет занятий или тема разговора, мы сами не замечали, как неизбежно приближались к опасной черте, за которой начиналась запретная область. А к ней относилось все, что так или иначе касалось явления душ умерших вообще, а более конкретно, любого упоминания о том, живы ли в памяти детей их покойные друзья.
Временами я могла поклясться, что один из моих учеников, незаметно подтолкнув локтем другого, будто говорил: «Смотри-ка, она думает перехитрить нас, как бы не так!» «Хитрость» же всего-навсего заключалась, например, в том, чтобы хотя бы раз, вскользь упомянуть молодую особу, учившую их до меня. Детям не надоедало бесконечно слушать всякие пустяковые истории из моей жизни. Они едва ли не наизусть помнили рассказы о каждом мало-мальски достойном упоминания событии, когда-либо приключившемся со мной, знали обо всем, что случалось с моими братьями и сестрами, о нашей собаке и кошке, о чудачествах моего немного эксцентричного отца. Им было известно, какая у нас мебель и как расположены комнаты в нашем доме, даже то, о чем судачили старушки в нашем приходе. Да мало ли о чем можно было болтать во время прогулки, когда шагаешь машинально, не задумываясь, куда идешь. Дети с неповторимым искусством легкими прикосновениями перебирали струны моей фантазии и памяти, и именно в такие мгновения я с особой силой ощущала, что за мной наблюдают их внимательные глаза. Мы могли непринужденно разговаривать только обо мне, о моем прошлом и моих друзьях – и потому мне чудился какой-то подвох в том, как они вдруг с милой настойчивостью – без всякой видимой связи с тем, о чем только что говорили, – просили напомнить им смешные словечки матушки Гослинг или в который раз рассказать о повадках на удивление сообразительного пони в нашем приходе.
По мере того как тучи сгущались над нами, слушать лукавую детскую болтовню, да и делать многое другое, становилось для меня настоящей пыткой. Время шло, а гости больше не являлись, и такая передышка, казалось бы, должна была благотворно подействовать на мои нервы. После той ночи, когда я с верхней площадки лестницы увидела внизу явственный, хотя и мимолетный призрак женщины, мне больше никто не встречался ни в доме, ни за его стенами. Не раз, сворачивая за угол, я была готова столкнуться лицом к лицу с Квинтом и не раз ждала, что из зловещего мрака вот-вот возникнет мисс Джессел. Лето покатилось к концу, а там и вовсе миновало. В усадьбу Блай пришла осень и притушила краски. Серое небо и засохшие цветы, опустевшие дали и палая сухая листва, усеявшая землю, – все это напоминало театр, когда спектакль окончен и всюду валяются выброшенные за ненадобностью программки. Временами мне чудилось, что рядом со мной происходило нечто непостижимое, наступало то особое состояние – оно было достаточно продолжительным, – когда в воздухе, казалось, повисает зачарованная тишина. Я почти физически осязала эту окаменелую неподвижность природы. И вновь оживали воспоминания о точно таких же ощущениях, которые я испытывала в тот памятный июньский вечер, когда впервые увидела Квинта, и в другой, когда он явился мне за окном и я, выбежав из дома, напрасно искала его в саду. Все повторялось – те же приметы, предзнаменования, тот же час и место. Но ничего не происходило – пусто было кругом, и никто не посягал на мой покой. Если вообще возможно говорить о покое молодой женщины, загадочная восприимчивость которой нисколько не угасала, а, напротив, обретала все большую остроту. Рассказывая миссис Гроуз о страшной сцене, участницей которой я стала, гуляя с Флорой у озера, я призналась – и мои слова привели ее в полное замешательство, – что утрата такой способности была бы для меня несравненно большим несчастьем, нежели обладание ею. Я тогда высказала мысль, не дававшую мне покоя: положа руку на сердце, независимо от того, общались ли дети с призраками или нет – это еще не было с очевидностью доказано, – я предпочла бы, уж если мне выпало заслонить их собою, принять на себя все без остатка. Я готова была к самым страшным испытаниям. Помню, как заставила меня содрогнуться внезапная, точно молния, догадка: неужели то, что скрывалось от меня таинственной завесой, видят дети?! Да, довольно долго глаза мои оставались незрячими, и было бы святотатством не возблагодарить Бога за такое благодеяние. Если бы не одно осложнение. Я от всего сердца вознесла бы Ему хвалу, не будь я уверена, что у моих учеников есть страшная тайна.