Смогу ли сейчас, вспоминая о тех страшных днях шаг за шагом, передать, как бездна отчаяния все глубже затягивала меня? Минутами, когда мы сидели в одной комнате, я готова была поклясться, что, хотя мне не дано было видеть, детей навещали хорошо им знакомые и желанные гости. Если бы не сознание, что своей несдержанностью я могу нанести еще более страшный вред, чем тот, который тщусь отвратить, мое лихорадочное возбуждение прорвалось бы наружу. «Они здесь, здесь, слышите вы, маленькие негодники! – готова была крикнуть я. – Теперь вам не отпереться!» Но, словно подслушав мои мысли, маленькие негодники отвергали подобное обвинение всем своим добродушием и лаской, которую они с удвоенной силой расточали мне, но где-то в прозрачных глубинах их глаз, как мгновенный всплеск рыбы в речном потоке, мелькала усмешка превосходства. Когда я впервые осознала это, я пережила даже еще более сильное потрясение, чем в ту ночь, когда, вопреки своим ожиданиям, увидела за окном под звездным ночным небом не Квинта и не мисс Джессел, а мальчика, покой которого стерегла. Он сразу же перевел на меня взгляд, но за какую-то долю секунды я успела заметить, что до моего появления глаза его были устремлены на башню, куда притягивал их омерзительный призрак Квинта. Уж если говорить о страхе, то мое последнее открытие напугало меня сильнее всех прочих и, обострив все мои чувства, открыло глаза на многое. Жить с этим новым знанием было невыносимо, и, когда становилось совсем невмоготу, я закрывалась у себя в комнате и пыталась отрепетировать вслух, как я могла бы начать наш разговор. В такие минуты я испытывала несказанное облегчение, но тут же отчаяние с новой силой овладевало мной. Я в смятении металась из угла в угол, то так, то этак начиная свою речь перед ними, но ни разу не посмела произнести вслух имена чудовищ. Слова замирали у меня на губах – мне казалось, злодеи только и ждут, когда я назову их по имени и тем самым окажусь невольной пособницей в их грязной возне, разрушив ту атмосферу деликатной бережности, с которой мы щадили друг друга, той предупредительности, какая еще не царила ни в одной классной. Я укоряла себя: «Детям хватает такта хранить молчание, а ты, которой доверен их покой, готова пасть столь низко, заговорить первой!» И, краснея от стыда, я закрывала лицо руками. После тайных бесед наедине с собою на меня находила необычайная болтливость, и все вроде бы налаживалось, но затем вновь наступали мгновения, когда нас обнимала та же непостижимая тишина, и я всем своим существом ощущала, как мы то ли головокружительно взлетали, то ли плавно погружались (не знаю, что точнее!) в безмолвие, и жизнь вокруг нас будто бы замирала, хотя мы не прекращали своих занятий. Эта тишина доходила до меня сквозь любой шум – дети могли как угодно громко болтать, читать или играть на фортепьяно. И тогда появлялись те, чужие. Хотя и не ангелы, они, как сказали бы французы, «сходили к нам», и я холодела от страха, что они обратятся к своим бедным жертвам с каким-нибудь дьявольским наущением или предстанут перед ними в более зримом образе, нежели предо мною.