– Не лучше, а хуже, да еще как! – И тут же я продолжала: – Они объяснили, почему мне будет лучше, если меня не спрашивать?
– Нет, Майлс только сказал: «Мы не должны ее огорчать!»
– Хорошо бы слова не расходились у него с делом! А что сказала Флора?
– Мисс Флора, душенька наша, только кивнула: «Конечно-конечно». Ну и я не стала возражать.
Я помолчала, задумавшись.
– Решили тоже быть душенькой, так и слышу, как вы втроем сговариваетесь. Но все равно, теперь между мной и Майлсом полная ясность.
– Ясность? – Моя наперсница смотрела на меня во все глаза. – В чем же именно, мисс?
– Во всем. Хотя это уже не важно. Все решено. Я вернулась домой, дорогая моя, – сказала я, – чтобы побеседовать с мисс Джессел.
У меня уже вошло в привычку буквально поддерживать миссис Гроуз, когда я касалась этой страшной темы. Вот и теперь я крепко держала за руку бедняжку, ошеломленную моим признанием.
– Побеседовать? Она что, разговаривала?
– Дошло и до этого. Я обнаружила ее в классной.
– Что же она вам сказала? – Я до сих пор помню, какое безмерное изумление прозвучало в голосе этой доброй простой женщины.
– Что терпит страшные муки!..
Миссис Гроуз опешила, зримо представив себе эту картину.
– Вы хотите сказать, – запинаясь, пробормотала она, – как неприкаянная душа?
– Да, как неприкаянная, как проклятая душа. И она хочет, чтобы мучения разделила с ней… – Тут я сама запнулась, язык отказывался вымолвить страшные слова.
Но моя не слишком догадливая наперсница взволнованно переспросила:
– Разделила с ней?..
– Флора. Для этого она и охотится за девочкой.
Услышав это, миссис Гроуз едва не свалилась со стула, но я была начеку и вовремя поддержала ее.
– Хотя теперь, как я уже говорила вам, это не важно.
– Потому что для вас все решено. Но что же?
– Все.
– Что вы хотите сказать?
– Я вызову сюда их дядю.
– О мисс, ради всего святого, сделайте это! – воскликнула бедная женщина.
– Да, я сделаю это, непременно сделаю! Видно, ничего иного не остается. Я сказала вам, что теперь между мной и Майлсом полная ясность. Так вот, мальчик решил, будто я чего-то боюсь, и уже прикидывает, как этим воспользоваться, но он еще увидит, что ошибся. Да-да, я все скажу его дяде (если потребуется, то в присутствии самого Майлса), хотя он может упрекнуть меня, что я ничего не предприняла, чтобы вернуть мальчика в школу…
– Да, мисс. – Моя собеседница с нетерпением слушала.
– Но на это у меня была веская причина.
Бедной миссис Гроуз казалось, что я говорю загадками, и она с недоумением спросила:
– Какая же?
– Помилуйте, а письмо из его школы?
– Вы покажете его хозяину?
– Мне следовало тогда же сделать это!
– Не надо, прошу вас! – взмолилась миссис Гроуз.
– Я откровенно скажу ему, – безжалостно продолжала я, – что не в состоянии устраивать дела мальчика, которого выставили из школы…
– Но мы даже не знаем за что! – воскликнула миссис Гроуз.
– За испорченность, за что же еще! Ведь он умница, красавец, паинька. Он что, глуп? Или неряха? Или серьезно болен? Или от природы порочен? Нет, он само совершенство. Стало быть, никакой другой причины нет. Наконец-то все станет ясно. Уж если на то пошло, – заявила я, – во всем виноват их дядя. Зачем он отдал детей этим мерзавцам?
– Но хозяин понятия не имел, что они собой представляют. Я во всем виновата. – Она страшно побледнела.
– Ну нет, вы не должны пострадать, – успокоила я ее.
– Дети – вот кто не должен пострадать! – воскликнула она.
Мы молча переглянулись.
– Итак, что же мне сообщить хозяину?
– Вам не надо к нему обращаться. Это сделаю я.
Я обдумала ее слова.
– Вы хотите сказать, что напишете?.. – Я осеклась, вспомнив, что моя наперсница не умела писать. – Как же вы дадите ему знать?
– Попрошу управляющего. Он напишет.
– По-вашему, надо обо всем рассказать управляющему?
Я не смогла сдержать иронии, и миссис Гроуз смешалась. На ее глазах заблестели слезы.
– Нет, мисс, уж лучше вы напишите!
– Хорошо, сегодня же вечером, – помолчав, ответила я, и на этом мы расстались.
XVII
Вечером я попыталась сдержать слово и принялась за письмо. Погода опять испортилась, поднялся сильный ветер, и я долго сидела в своей комнате подле мирно спавшей Флоры, глядя при свете лампы на чистый лист бумаги, прислушиваясь к шуму дождя и завываниям ветра. Наконец, взяв свечу, вышла из комнаты. В коридоре я остановилась у двери в комнату Майлса и приникла к ней ухом. Мне не давала покоя неотвязная тревога, и я настороженно прислушивалась, не выдаст ли мальчик себя каким-нибудь шорохом. Ждать пришлось недолго, мои предчувствия оправдались, но самым неожиданным образом. За дверью послышался звонкий голосок: