Он говорил, захваченный каким-то лихорадочным возбуждением. Его состояние передалось мне, и я приняла брошенный вызов:
– А тебе, Майлс, разве нечего рассказать дяде? Ведь он и тебя спросит!
Майлс задумался.
– Вполне возможно. Но о чем?
– О чем ты мне никогда не рассказывал. Без этого нельзя решить, что с тобой делать. Дядя не сможет отправить тебя назад…
– Но я и не хочу туда возвращаться, – заявил Майлс, – мне нужно новое поприще.
Он произнес эти слова с восхитительной невозмутимостью и в то же время откровенно шутливо. Именно беспечность его ответа внезапно раскрыла мне всю глубину возможной трагедии ребенка, когда по прошествии каких-нибудь трех месяцев мальчик вновь вернется в усадьбу, вернется столь же безмятежный и еще более опозоренный. Я вдруг с отчаянием поняла, каким тяжким испытанием будет для меня его бесчестье, и, раздавленная этой мыслью, не выдержала. В порыве жалости я наклонилась к Майлсу и обняла его.
– Майлс, дорогой мой, маленький Майлс!..
Наши лица были совсем близко, и он, добродушно посмеиваясь, снисходительно позволил мне поцеловать себя.
– Ну-ну, полно, полно…
– Неужели тебе нечего, совсем нечего сказать мне?
Майлс отвернулся к стене и принялся изучать свою ладонь, как это от скуки делают порой больные дети.
– Я все сказал вам сегодня утром.
О, как мне было жаль его!
– Когда просил не докучать тебе?
Он поглядел на меня, как бы желая убедиться, что я все понимаю, и очень тихо проговорил:
– Оставить меня в покое.
Это было сказано с таким неожиданным для ребенка достоинством, что мои руки невольно разжались. Я медленно поднялась, но не спешила уйти. Видит Бог, у меня и в мыслях не было запугивать мальчика, но в тот момент мне показалось, что, если после всего случившегося отступить, это будет означать, что я отказалась от Майлса, а значит, если быть до конца честной, потеряла его.
– Я как раз начала письмо твоему дяде, – сказала я.
– Вот и прекрасно, закончите его!
Я помедлила еще немного.
– Так что же случилось тогда?
Он с удивлением воззрился на меня.
– Тогда?
– Перед твоим возвращением. До отъезда из школы.
Майлс помолчал, глядя мне в глаза.
– А что могло случиться?
При звуке его голоса, в котором впервые прозвучало едва слышное замешательство, я упала на колени около кровати и сделала еще одну попытку отстоять мальчика.
– Дорогой мой, дорогой мой Майлс, если бы ты только знал, как мне хочется помочь тебе! Только об этом я думаю, и ни о чем другом, я скорее умру, чем обижу тебя или причиню боль, скорее умру, чем трону хоть волос на твоей голове. Дорогой мой Майлс, мой маленький. – И тут, презрев всякую осторожность, я буквально выплеснула из себя: – Мне нужно только одно: помоги мне спасти тебя!
И в ту же секунду я поняла, что зашла слишком далеко.
Ответом на мой призыв стал шквал ветра – пронизывающий ледяной ветер ворвался в комнату, и раздался грохот, словно под бешеным напором бури распахнулось окно. Майлс громко, пронзительно закричал, и хотя я была совсем рядом, но, оглушенная шумом, не могла бы с уверенностью сказать, что прозвучало в его крике – ликование или ужас. Я вскочила на ноги, и в тот же миг комната погрузилась во мрак. Я беспомощно вглядывалась в объявшую нас тьму и тут увидела, что шторы неподвижны, а окно плотно закрыто.
– Что случилось? Свеча погасла! – воскликнула я.
– Это я задул ее, дорогая! – отозвался Майлс.
XVIII
На следующий день миссис Гроуз поймала меня после уроков и тихо спросила:
– Вы написали, мисс?
– Да, написала, – ответила я, но не сказала, что письмо, уже запечатанное и адресованное хозяину, еще лежит у меня в кармане. Я не торопилась вручать его посыльному, который к вечеру должен был отправиться в деревню.
Между тем на занятиях я не могла надивиться ангельскому поведению моих учеников, их блистательным ответам. Казалось, они раскаивались в душе и всячески старались сгладить возникшую между нами неловкость. Дети играючи решали арифметические головоломки, ставившие в тупик их учительницу с ее скромными познаниями, и вдохновенно придумывали разные шутки на географические и исторические сюжеты. Особенно усердствовал Майлс, явно стараясь доказать мне свое неоспоримое превосходство. По сей день мальчик живет в моей памяти окруженный ореолом красоты и страдания – и передать их бессильны слова. Что бы он ни делал, каждый его шаг нес отпечаток неповторимой индивидуальности. Вряд ли природа когда-либо создавала другого такого ребенка – казавшийся постороннему взгляду воплощением детской искренности и непосредственности, он, в сущности, был искушенным маленьким джентльменом. Мне же, проникшей в его тайну, приходилось постоянно следить за собой, чтобы не выдать изумления, с каким я наблюдала за ним, не присматриваться к нему с настораживавшим любопытством и не вздыхать украдкой, тщетно силясь понять, за какие прегрешения это юное создание несет столь суровую кару. По правде говоря, хотя я и знала, что он стал жертвой темных сил, открывших его воображению мрачные бездны зла, все равно естественное чувство справедливости требовало доказательств – воплотились ли эти его познания в поступки.