– Смотри, несчастная, она там – там, там, и ты видишь ее столь же ясно, как и меня!
Каких-нибудь полчаса назад я сказала миссис Гроуз, что в такие страшные минуты Флора не дитя, а старая-престарая женщина. И теперь она подняла на меня взор, который был красноречивее любых признаний и разрешал все сомнения. В глубине ее неподвижных глаз – сначала глухо, а потом все ярче и ярче разгораясь – вспыхнуло презрение. Не знаю, как передать, что ощутила я в тот момент: ледяная надменность, с которой Флора дала мне почувствовать свое превосходство, буквально сразила меня, но уже в следующий миг мне пришлось сдержать яростный натиск с совершенно неожиданной стороны. Моя союзница с пылающим лицом набросилась на меня, громко негодуя:
– Помилуйте, мисс, какой вздор вы городите! Опомнитесь, где вы что видите?
Мне не оставалось ничего иного, как, взяв миссис Гроуз за плечи, повернуть ее лицом к призраку, который замер на берегу, омерзительный и отчетливый. Зрелище это продолжалось уже не меньше минуты, но оставалось все столь же явственным, когда я, подталкивая миссис Гроуз вперед, твердила свое, показывая рукой на другой берег озера:
– Где ваши глаза? Ведь мы же видим ее. Вы и теперь станете уверять меня, будто ничего не видите, – теперь? Она же ростом с полыхающий костер! Смотрите же, дорогая, смотрите!..
Миссис Гроуз смотрела во все глаза, а потом словно с самого дна ее души поднялся стон, в котором слились воедино отрицание, отвращение и сострадание – да, сострадание ко мне и в то же время облегчение, когда тяжкий груз свалился с ее души и она поняла, что Господь ее миловал, не дал узреть страшную картину. Но ей было жаль меня, и добрая женщина как бы хотела сказать, что, будь ее воля, она встала бы на мою сторону, и это немое признание меня глубоко тронуло. А между тем поддержка была мне необходима, особенно после столь тяжелого удара, когда не осталось сомнений, что моей союзнице не дано видеть. Покинутая ею, я теряла точку опоры, и такая близкая победа оборачивалась поражением. Всем своим существом я ощущала, как моя сумрачная предшественница, застыв в немой неподвижности, готовится сокрушить меня, и ясно поняла, чего отныне следует ждать от Флоры. Но и раздавленная, уничтоженная, я не могла унять трепет торжества. И тут миссис Гроуз будто прорвало, она кинулась к девочке, причитая и задыхаясь от волнения:
– Нет ее там, деточка моя, никого там нет – и никогда ты ее не видела, радость моя! Откуда ей взяться, этой мисс Джессел, ведь она, бедняжка, умерла, и ее похоронили. Уж мы-то знаем, любовь моя, правда? – сбивчиво причитала она. – Да мало ли что может померещиться? Пошутили, пора и честь знать, а нам домой надо, скорее, скорее домой!
Уговоры миссис Гроуз возымели довольно странное действие: Флора приосанилась и приняла чинный вид девочки-паиньки. Когда рядом с ней встала, поднявшись с колен, миссис Гроуз, они, как два обиженных союзника, приготовились дать мне отпор. С лица Флоры, прижавшейся к своей защитнице, не сходила надменная гримаска, а я молила Бога простить меня грешную, ибо мне показалось, что неземная красота ребенка внезапно поблекла, исчезла без следа. Холодное лицо отталкивало жестокостью – она стала некрасивой, почти дурнушкой.