– Понимаю, понимаю.
Майлс тоже сохранял полную невозмутимость. Он приступил к еде с тем непринужденным изяществом, которое со дня его приезда в усадьбу раз и навсегда избавило меня от необходимости делать ему замечания. Мальчика могли выгнать из школы за что угодно, но только не за плохие манеры. Майлс и сейчас был безупречен, хотя в его спокойствии угадывалась напряженная скованность. Он явно старался разобраться в чем-то важном для себя, не задавая лишних вопросов, и это ему давалось нелегко. Поэтому он помалкивал, обдумывая свое положение. Наша трапеза закончилась быстро – я лишь делала вид, что ем, и распорядилась сразу же убрать со стола. Пока собирали посуду, Майлс, держа руки в карманах, стоял спиной ко мне перед широким окном, за которым некогда возникло испугавшее меня видение. Пока горничная хлопотала у стола, мы хранили молчание, и я, усмехнувшись про себя, подумала: совсем как молодожены в присутствии официанта. Когда горничная удалилась, Майлс повернулся ко мне:
– Ну вот мы и одни!
XXIII
– О, более или менее, – попыталась я улыбнуться. – Но все-таки не совсем одни. Да нам бы это и не понравилось, – пошла я в наступление.
– Наверное, нет. Разумеется, кроме нас, в доме есть и другие.
– Да, есть и другие. Действительно другие, – подхватила я.
– И все же, хотя они рядом, – продолжал Майлс, глядя на меня и держа руки в карманах, – не стоит придавать им большого значения, не правда ли?
Я не подала вида, но сердце у меня екнуло.
– Это зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в это слово – «большого».
– Да, вы правы, – с готовностью откликнулся Майлс. – Все дело именно в этом.
Он отвернулся и неуверенным, сбивчивым шагом направился к окну. Прижавшись лбом к стеклу, Майлс застыл, глядя на невзрачные голые кусты и унылый ноябрьский пейзаж. Я же, как обычно, расположилась на софе и сделала вид, будто углубилась в работу. Это не раз помогало мне в те мучительные моменты, когда с предельной отчетливостью ощущалось, что между мною и детьми вставала стена. Вот и сейчас я с привычным смирением приготовилась к худшему. Но вдруг у меня возникло новое, еще не ясное чувство, что сейчас нас ничто не разделяет, и чем дольше вглядывалась я в фигурку мальчика, потерянно стоявшего ко мне спиной, тем сильнее становилось оно. Вскоре смутное ощущение переросло в полную уверенность, и тут меня пронзила догадка: это Майлс наткнулся на незримую стену. Казалось, рамы и переплеты огромного окна стали для него неодолимой преградой, символом его поражения. Во всяком случае, мне почудилось, что для него как бы закрылись все входы и выходы. Майлс явно был чем-то встревожен. И когда я это поняла, во мне вспыхнула надежда. Не высматривает ли он за окном, к которому подходят привидения, то, что не в состоянии увидеть? И не впервые ли за все время он не получил отклика на свой призыв? Да, это был первый, самый первый раз, и другого подобного случая не представится. Хотя мальчик старался не подавать виду, неудача привела его в замешательство. Тайная тревога, несомненно, весь день грызла его, и даже за столом, хотя он, как всегда, держался непринужденно, потребовалось напряжение всех его необычайных способностей, чтобы скрыть это. Когда Майлс наконец повернулся ко мне, они, похоже, начали ему изменять.
– А мне Блай с его атмосферой вполне подходит, и я рад этому!
– По-моему, за последние двадцать четыре часа ты вдоволь им налюбовался. Надеюсь, – бесстрашно продолжала я, – ты хорошо провел время.
– О да. Я ходил очень далеко, бродил по всем окрестностям на много миль вокруг. Никогда еще я не чувствовал себя таким свободным.
Он произнес это в своей неизменной подкупающей манере, и я постаралась не отстать от него:
– И тебе это нравится?
Майлс молча улыбался. Потом спросил: «А вам?» – и вложил в эти два слова так много значения, сколько, казалось, не в состоянии вместить почти односложная фраза. Но не успела я ответить, как он тут же продолжил, словно желая загладить невольную дерзость:
– Нельзя не восхищаться тем, как вы держитесь! А ведь теперь, когда мы остались вдвоем, вы более одиноки, чем я. Надеюсь, – поспешил он добавить, – я вас не очень огорчил.
– Лишив своего общества? – откликнулась я. – Дорогой мой мальчик, конечно, меня это огорчает, как же иначе? Хоть я и отказалась от всяких притязаний на тебя – сейчас тебе не до меня, – но я по-прежнему получаю от нашего общения огромное удовольствие. Иначе зачем же тогда я осталась?
Майлс с неожиданной серьезностью взглянул мне прямо в лицо – никогда еще не был он так красив.