– Только ради этого?
– Разумеется. Как твой друг, которому ты далеко не безразличен, я пробуду здесь до тех пор, пока твои дела не устроятся наиболее достойным тебя образом. Что же тут удивительного? – Дрожащий голос выдавал мое волнение, несмотря на все старания скрыть его. – Помнишь, ночью, когда лил страшный дождь, я пришла к тебе и, сидя на твоей кровати, сказала, что готова сделать для тебя все на свете?
– Да-да! – Майлс явно все больше нервничал, но в отличие от меня голос у него не дрожал, и, пряча за смехом серьезность, он попытался превратить все в милую шутку.
– Только сдается мне, говорили вы это не просто так. Вам что-то было нужно от меня.
– Да, отчасти для того, чтобы побудить тебя кое-что сделать, – призналась я. – Но мне это не удалось.
– Да, вспомнил, – весело ответил он, изображая заинтересованность. – Вам хотелось, чтобы я что-то рассказал.
– Вот именно. Чистосердечно, как на духу. Рассказал то, о чем умалчиваешь.
– Ага, значит, для этого вы и остались?
Он проговорил это шутливо, но в голосе слышалась обида. Я не в состоянии описать, как подействовал на меня даже такой слабый намек на капитуляцию. Признание, которого я с таким упорством добивалась, казалось, застало меня врасплох.
– Что ж, я готова покаяться чистосердечно. Да, именно для этого.
Майлс молчал так долго, что я приготовилась услышать насмешливый отказ. Но он произнес нечто совсем иное:
– Как – прямо здесь, сейчас?
– Вряд ли у нас будет более удобный случай.
Он беспокойно посмотрел по сторонам, и я впервые непостижимым образом почувствовала, как страх сжал его сердце. Может, это меня он боится, подумала я. Нельзя ли этим воспользоваться, чтобы добиться своего? Но я тут же отвергла соблазн, поняв, что строгостью только все испорчу. И в следующее мгновение услышала свой прямо-таки до приторности ласковый голос:
– Снова хочешь улизнуть?
– Ужасно хочу! – Майлс героически улыбался, но я видела, как нелегко далась ему трогательная дерзость ответа, щеки у него просто пылали. В руках он держал шляпу, с которой пришел в столовую перед обедом, и, заметив, как он нервно теребит ее, я поняла, что почти у цели, – и ужаснулась своей чудовищной жестокости. Добиваться признания любой ценой было насилием над беззащитным существом – ведь, обвинив его в тяжелом проступке, я возложила бы непосильное бремя вины на прелестного ребенка, встреча с которым открыла мне красоту человеческого общения. Разве не было низостью с моей стороны разрушить душевный покой столь хрупкого созданья? Разумеется, в ту минуту, охваченная смятением, я вовсе не рассуждала столь же ясно, как делаю это сейчас, но все же мне кажется, мы оба уже смутно предчувствовали, какую боль нам предстоит испытать, и потому, обуреваемые сомнениями и страхом, ходили кругами, как борцы на ковре, всячески оттягивая мгновение схватки. Мы боялись друг друга! Молчание позволяло нам еще немного продлить спасительную неопределенность.
– Я все вам расскажу, – проговорил Майлс, – то есть все, что вы захотите. Ведь мы же остаемся здесь, все будет хорошо, и я расскажу вам – непременно. Но только не теперь.
– Почему же?
Моя настойчивость отпугнула его, он вновь повернулся к окну и замер. В комнате стояла такая тишина, что слышалось наше дыхание. Затем Майлс обернулся с озабоченным видом.
– Мне надо повидать Люка.
Ни разу еще я не вынуждала его так грубо лгать, и мне стало невыносимо стыдно. Но ужаснее всего было то, что его ложь подтверждала мою правоту. Я не спеша провязала несколько петель.
– Что ж, хорошо, иди к Люку, но я буду ждать обещанного. А пока ты не ушел, выполни одну мою пустяковую просьбу.
Похоже, уверовав в свою победу, Майлс решил немного поторговаться.
– Совсем пустяковую?
– Самую что ни на есть. Скажи мне, – я старательно вязала и спросила как бы между прочим: – Это ты вчера взял мое письмо со столика в холле?
XXIV
Не знаю, как воспринял Майлс эти слова, поскольку внимание мое мгновенно раздвоилось, – словно грянул громовой удар, и я вскочила в смятении, прижала к себе мальчика, инстинктивно повернув его спиной к окну, и, теряя силы, прислонилась к стене. Знакомый кошмар надвинулся на нас: Питер Квинт, словно тюремный страж, возник за окном. Он приник к стеклу и заглянул в комнату, явив мне свое бледное лицо с печатью проклятия. Я могла бы сказать, что решение пришло мгновенно, но это лишь весьма отдаленно передало бы то, что творилось со мной. Вряд ли когда-либо слабой женщине, потрясенной до глубины души, удавалось за какие-то доли секунды взять себя в руки, как это сделала я. Содрогнувшись от ужаса, я тем не менее поняла, как мне следует поступить: наблюдать за призраком, не сводя с него глаз, и не допустить, чтобы его увидел мальчик. На меня будто сошло наитие – никак иначе нельзя это назвать, – и, ощутив прилив небывалой веры в свои силы, я рванулась в бой. Это было похоже на борьбу с дьяволом за человеческую душу, и, когда это сравнение мелькнуло у меня в уме, я перевела взгляд на того, кого держала в своих дрожащих руках, и увидела прозрачные капельки пота на милом детском челе. Лицо мальчика было столь же бело, как призрак за стеклом, и я услышала голос – ни тихий и ни слабый, он просто донесся до меня из далекого далека и пролился мне в душу живительным бальзамом: