– Да, это я взял письмо.
Застонав от радости, я крепче прижала Майлса к груди и почувствовала, как дрожит в лихорадке его тельце, как бешено колотится сердечко. Взгляд мой неотрывно следил за чудовищем, и вдруг оно зашевелилось, запо́лзало по стеклу. Вначале я сравнила призрак со стражем, но теперь его вялые, растерянные движения скорее напоминали хищного зверя, упустившего добычу. Храбрость моя в эту минуту не знала предела, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не выдать себя. Между тем мерзкая тварь за окном замерла, выжидая. Но я знала, что победа за мной, а главное, убедилась, что мальчик ничего не замечает, и потому поспешила спросить:
– Зачем же ты это сделал?
– Чтобы узнать, что вы написали обо мне.
– Ты распечатал письмо?
– Да, распечатал.
Слегка отстранив Майлса, я заглянула ему в лицо – в нем не было и намека на насмешку, одна лишь безмерная, мучительная тревога. И как же возликовала я, убедившись, что мои усилия не пропали даром: мальчик не видит привидение, все нити, связующие их, оборваны. Хотя Майлс смутно ощущал постороннее присутствие, он не знал, кто с нами, и уж вовсе не догадывался, что я все вижу и понимаю. Мои последние сомнения улетучились, когда, взглянув на окно, я увидела лишь свет осеннего дня. Призрак исчез! За окном никого не было. И чтобы довершить свой триумф, я решила узнать все до конца.
– И ничего не обнаружил! – радостно воскликнула я.
Майлс задумчиво, с бесконечной грустью покачал головой:
– Ничего.
– Ничего, совсем ничего! – Я едва не кричала от радости.
– Ничего, ничего, – грустно вторил он мне.
Я поцеловала мальчика в лоб; он был влажным от пота.
– Что же ты сделал с письмом?
– Сжег.
– Сжег? – И я решилась: теперь или никогда. – Ты это и делал в школе?
О, что за этим последовало!
– В школе?
– Брал письма – или чужие вещи?
– Чужие вещи? – Казалось, погруженный в задумчивость, он был где-то далеко, и мои слова не сразу дошли до него, но постепенно он уяснил их смысл. – Вы думаете, я воровал?
Я готова была провалиться сквозь землю, но в тот миг не могла бы сказать, что хуже: задать джентльмену подобный вопрос или видеть, как он принял его со спокойствием, выдававшим всю глубину его падения.
– Почему тебе нельзя было возвращаться в школу?
Мои слова вызвали у Майлса всего лишь вялое удивление.
– Вы знали, что мне нельзя возвращаться?
– Я знаю все.
Он посмотрел на меня долгим и странным взглядом.
– Все?
– Да. Так ты… – Выговорить это слово было выше моих сил.
А Майлс смог и удивительно просто сказал:
– Нет, я не воровал.
Должно быть, он увидел по моему лицу, что я безусловно верю ему. И все же – хотя одна лишь нежность владела мной – я потрясла его за плечи, словно спрашивая, зачем же тогда он обрек меня на такие мучения.
– Но в чем же ты провинился?
С какой-то неизъяснимой тоской он поднял глаза к потолку и несколько раз тяжело вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Казалось, он стоит на дне морском и тянется взглядом туда, откуда струится слабый зеленоватый свет.
– Ну, говорил разное.
– И только?
– Им это показалось достаточно.
– Чтобы выгнать тебя?
Наверное, еще ни один «изгнанник» не оправдывался так неохотно, как этот ребенок! Он вроде бы обдумывал, что сказать в ответ, но как-то отрешенно и почти беспомощно.
– Наверное, не следовало этого делать.
– И кому же ты говорил?
Он явно старался вспомнить, но память ничего ему не подсказывала.
– Не помню!
Майлс едва ли не с улыбкой признавался в своем отчаянном поражении, он безоговорочно сдавался мне на милость. Тут бы победительнице и пощадить его. Но в упоении триумфом я забыла всякую осторожность и не хотела замечать, что его признание не сблизило, а, напротив, еще более отдалило нас.
– Может быть, всем говорил? – упорствовала я.