– Нет, не всем… – Он грустно покачал головой. – Не помню, как их звали.
– Стало быть, многим?
– Нет, только тем, кто мне нравился.
Тем, кто ему нравился? Мне показалось, что там, куда я прорываюсь, не свет, а еще более кромешный мрак, и понемногу сквозь жалость, наполнявшую все мое существо, стало прокрадываться совсем другое чувство, во мне все громче говорила тревога: а что, если он не виноват? От этой мысли у меня помутилось в голове, и я едва не лишилась чувств, – ведь если он и вправду не виновен, то, господи, кто же тогда я? Это настолько ошеломило меня, что я разжала руки, и Майлс, тяжело вздохнув, отвернулся к окну, за которым по-прежнему никого не было, и я вдруг мучительно пожалела, что мне не от кого укрывать его.
– Они повторяли твои слова другим мальчикам? – помолчав, спросила я.
Майлс чуть отстранился от меня, все так же тяжело вздыхая, все с тем же обреченным видом узника, смирившегося с неволей. И вновь, как незадолго до того, он устремил взгляд на окно, откуда шел тусклый свет, как будто лишился последней опоры в жизни, с невыразимой тоской.
– Да, – наконец проговорил он, – наверное, повторяли. Тем, кто им нравился, – добавил он.
Признаться, я рассчитывала на большее, но продолжила допрос:
– И все это дошло?..
– До учителей? Да, – ответил он просто. – Но я не предполагал, что они станут рассказывать.
– Учителя? Нет, они ничего не объяснили. Потому-то я и спрашиваю тебя.
Он вновь повернулся ко мне своим прекрасным лицом, пылавшим как в лихорадке.
– Да, это было бы очень нехорошо.
– Нехорошо?
– Писать домой о том, что я иногда говорил.
Не могу передать, каким причудливым противоречием прозвучали эти слова в его устах. И в невольном порыве я воскликнула:
– Вздор! – Но тут же спросила строгим голосом: – Что же ты говорил?
Суровость, прозвучавшая в вопросе, пристала его судье, его палачу; мой тон оттолкнул мальчика, и он вновь отвернулся к окну. В тот же миг, невольно вскрикнув, я одним прыжком настигла его и прижала к себе. Словно для того, чтобы не допустить ответа, не дать прозвучать признанию, вернулся омерзительный виновник всех наших несчастий – вновь за окном белело знакомое лицо с печатью проклятия. Я едва не лишилась чувств, поняв, что все придется начинать заново, и, самое страшное, своим безумным порывом полностью выдала себя. Я еще не успела схватить Майлса, а лицо его уже озарилось догадкой, но он еще сомневался, и на глазах его по-прежнему лежала печать. Воодушевленная его замешательством, я со всей страстью ринулась в бой до полной победы.
– Больше никогда, никогда, никогда! – исступленно закричала я призраку, прижимая к себе мальчика.
– Она здесь? – прерывающимся голосом спросил Майлс, поняв, что не к нему обращены мои слова.
Потрясенно ахнув, я переспросила:
– Она?
– Мисс Джессел, мисс Джессел! – с внезапной яростью крикнул он.
Растерявшись от неожиданности, я связала его слова с отъездом Флоры и поторопилась успокоить его.
– Нет, не мисс Джессел! Это он за окном – прямо перед нами. Вон там трусливое чудовище, явилось в последний раз!
Майлс повел головой, точно собака, потерявшая след, и, изо всех сил рванувшись к воздуху и свету, в слепой ярости оттолкнул меня. Потом растерянно замер на месте, глаза его блуждали по комнате и ничего не видели, хотя мне чудилось, что призрак, точно некое ядовитое испарение, заполнил всю комнату, проникая во все углы.
– Это он?
Я решила во что бы то ни стало заставить его сказать все до конца и ледяным голосом спросила:
– Кто «он»?
– Питер Квинт, ведьма! – Мальчик судорожно оглянулся, и лицо его исказилось мольбой. – Где?
Эти слова по сей день звучат у меня в ушах, – назвав имя, побежденный Майлс вознаградил меня доверием за мое преданное ему служение.
– Разве это важно, мой родной? Что нам теперь до него? Ты мой, – нанесла я удар мерзкой твари за окном, – а он навеки потерял тебя! – И, как бы приглашая Майлса полюбоваться делом моих рук, повторила: – Вот так!
Но он уже кинулся к окну, впился в него глазами, пронизывал взглядом – и видел лишь тихий свет дня. Раздавленный моей победой, которой я так гордилась, он страшно закричал, будто падал в пропасть. Я бросилась к нему, словно хотела подхватить на лету, поймала его, приняв на руки, – надо ли говорить, с какой трепетной любовью, – но уже минуту спустя я поняла, что стало с тем, кого я держала в объятиях. Мы были одни, тишина обступала нас, и сердечко его, вырвавшись из плена, остановилось.