- И всегда с одной и той же дамой? - спросила я. Он даже не поморщился и не сморгнул. В сущности, между нами все стало ясно, все раскрылось.
- Да, конечно, она самая настоящая леди, но в конце концов ведь я же мальчик, как вы не понимаете... который... ну, растет, что ли.
Минуту я постояла с ним и ласково ответила:
- Да, ты растешь.
Но какой беспомощной я себя чувствовала! До сего дня у меня осталась убийственная мысль, что он, видимо, понимал это и забавлялся этим.
- И ведь вы не можете сказать, что я плохо себя вел, правда?
Я положила руку ему на плечо - я чувствовала, что лучше было бы идти дальше, но не в силах была сделать ни шагу.
- Нет, Майлс, этого я не могу сказать.
- Кроме, знаете ли, той одной ночи!..
- Той одной ночи? - Я не могла смотреть на него так же прямо, как он смотрел на меня.
- Ну да, когда я сошел вниз и вышел из дома.
- Ax, да. Но я не помню, зачем ты это сделал.
- Не помните? - Он говорил с милой капризностью ребяческого упрека. Да для того, чтобы показать вам, что я могу быть и таким.
- Да, разумеется!
- Я и теперь могу.
Я подумала, что мне, быть может, удастся сохранить самообладание.
- Разумеется. Но ты этого не сделаешь.
- Да, то уже не повторится больше. То были сущие пустяки.
- То были пустяки, - сказала я. - Однако нам пора в церковь.
Взяв меня под руку, он двинулся со мной дальше.
- Так когда же я вернусь в школу? Я обдумывала свой ответ с самым авторитетным видом.
- Тебе было хорошо в школе?
Он слегка призадумался.
- Мне везде неплохо.
- Ну, что ж, если тебе и здесь неплохо... - произнесла я дрожащим голосом.
- Да, но это еще не все! Конечно, вы очень много всего знаете...
- Но ты намекаешь, что и сам знаешь, пожалуй, не меньше? - отважилась я заметить, когда он замолчал.
- И половины того не знаю, что хотел бы знать, - честно сознался Майлс. - Но дело не только в этом.
- В чем же тогда?
- Ну... я хочу видеть жизнь.
- Понимаю, понимаю...
Мы дошли до места, откуда видны были церковь и люди на пути туда, в том числе несколько слуг из усадьбы, которые толпились у входа, ожидая нас. Я прибавила шагу; мне хотелось уже быть в церкви, прежде чем разговор между нами зайдет дальше; я жаждала того часа, когда ему придется молчать, и мечтала о тихом сумраке церковной скамьи и о почти духовной поддержке подушечки, на которой можно будет преклонить колени. Мне казалось, что я прямо-таки бегу от смятения, в которое он вот-вот ввергнет меня; но он меня опередил, когда, перед самым входом на церковный двор, вдруг бросил:
- Мне нужно быть с такими, как я!
Это буквально заставило меня рвануться вперед.
- Таких, как ты, немного, Майлс! - И я засмеялась. - Разве только милая малютка Флора!
- Вы и в самом деле равняете меня с маленькой девочкой?
Тут я ощутила, что позиция моя слаба.
- А разве ты не любишь нашу милую Флору?
- Если бы я ее не любил... и вас тоже. Если бы я не любил!.. - повторил он, словно отступая для прыжка, но так явно не договаривая, что, когда мы вошли за ограду, нам понадобилась еще одна остановка, и он заставил меня остановиться, крепко сжав мою руку. Миссис Гроуз и Флора уже пошли в церковь, остальные молящиеся последовали за ними, а мы на минуту остались одни в тесноте старых могил. Мы остановились на дорожке, идущей от ворот к церкви, у низкой, продолговатой, похожей на стол могильной плиты.
- Да, так если бы ты нас не любил?..
Я ждала ответа, а Майлс в это время оглядывал могилы.
- Ну, вы же сами знаете!
Но он не двинулся с места и спустя секунду произнес нечто такое, от чего я так и села на каменную плиту, словно для отдыха.
- А мой дядя думает так же, как и вы?
Я ответила далеко не сразу.
- Откуда ты знаешь, что я думаю?
- Ну, конечно, я этого не знаю, потому что вы мне никогда ничего не говорите. Я хочу сказать, разве он знает?
- Что он знает, Майлс?
- Ну как же, про мои успехи.
Я сразу поняла, что на этот вопрос мне придется ответить, до некоторой степени пожертвовав своим патроном. Однако мне казалось, что все мы, живущие в усадьбе Блай, принесли ему довольно жертв, и потому моя жертва будет простительной.
- Не думаю, чтобы твоего дядю это очень заботило.
Тут Майлс остановился и взглянул на меня.
- А вы не думаете, что его можно будет заставить?..
- Каким образом?
- Ну, пусть он сюда приедет.
- А кто же заставит его приехать?
- Я его заставлю! - сказал мальчик с необычайной живостью и силой. Он опять бросил на меня выразительный взгляд и один пошел к церкви. XV
Дело было, в сущности, решено с той самой минуты, как я не пошла за Майлсом в церковь. Это была жалкая капитуляция перед охватившей меня тревогой, но то, что я это сознавала, нисколько не помогало мне собраться с силами. Я просто сидела на могильной плите и старалась понять слова нашего юного друга в полном их значении, и, вникнув в них до конца, я придумала и предлог для моего отсутствия - мне было стыдно подать такой пример моим воспитанникам и остальной пастве. Самое главное, говорила я себе, Майлс выведал что-то у меня, и доказательством ему послужит как раз этот внезапный приступ слабости. Он выведал у меня, что есть нечто такое, чего я очень боюсь, и, вероятно, воспользуется этим моим страхом для того, чтобы, преследуя свою цель, добиться большей свободы. Я боялась подступиться к щекотливому вопросу о том, почему его исключили из школы, так как мой вопрос, в сущности, коснулся бы кошмаров, таившихся за всем этим. Строго говоря, я должна была желать, чтобы его дядя приехал и все со мной обсудил, но у меня до такой степени не хватало сил встретить лицом к лицу этот ужас и муку, что я просто оттягивала решение и жила со дня на день. Мальчик был в высшей степени прав, и мне было больно сознавать это. Он мог сказать: "Либо выясните вместе с моим дядей, почему так загадочно прерваны мои занятия в школе, либо не ждите, что я так и буду вести здесь образ жизни, неестественный для мальчика". Что было неестественно именно для нашего мальчика, порученного моим заботам, так это внезапное понимание происходящего и тайный умысел.
Вот это, в сущности, и подкосило меня, это и помешало мне войти в церковь. Я обошла ее, обуреваемая нерешительностью и сомнениями; я думала, что уже непоправимо повредила себе в его глазах. И, следовательно, я не могу ничего исправить, а для того, чтобы втиснуться на скамью рядом с ним, нужно было пересилить себя: он обязательно коснется моей руки и заставит просидеть более часа в тесном соприкосновении, как бы выслушивая его безмолвное толкование нашего разговора. Впервые после приезда мальчика мне хотелось уйти от него. Когда я остановилась под высоким восточным окном церкви и прислушалась к звукам церковной службы, меня охватил порыв, который мог бы совершенно завладеть мною, если бы я дала себе хоть сколько-нибудь воли. Легче всего положить конец этим мучениям и уйти совсем. Случай был удобный остановить меня было некому, я могла все бросить, повернуться и убежать. Стоило только поспешить для кое-каких сборов в дом, из которого почти все слуги ушли в церковь, оставив его полупустым. Короче говоря, никто не осудил бы меня, если бы я сбежала, доведенная до отчаяния. Но ради чего уходить всего лишь до обеда, часа на два, на три, по прошествии которых мои воспитанники - я это остро предчувствовала - изобразили бы невинное удивление, что меня не было в их свите. "Что вы наделали, вы, гадкая, нехорошая мисс? Зачем было так тревожить нас - да еще, знаете ли, отвлекать наши мысли от молитвы? Ведь вы сбежали от нас у самых дверей?" Я не в силах была ни отвечать на их вопросы, ни смотреть в их милые лживые глазки, однако именно это меня и ждало, и, предвидя такую перспективу, я поддалась искушению.