Я промолчала; мы глядели друг на друга.
- Так что же я могу ему сказать?
- Вам ничего не надо говорить. Я сама ему скажу.
Я задумалась.
- Вы хотите ему написать? - И тут же спохватилась, вспомнив, что писать она не умеет. - Как же вы дадите ему знать?
- Я поговорю с управляющим. Он напишет.
- И, по-вашему, он должен написать все, что мы знаем?
Мой вопрос, не совсем умышленно с моей стороны, прозвучал так язвительно, что мигом сломил ее сопротивление. На глазах у нее опять навернулись слезы.
- Ах, мисс, напишите вы сами!
- Хорошо, напишу сегодня же, - наконец ответила я.
И на этом мы расстались. XVII
К вечеру я дошла до того, что решилась уже приступить к делу. Погода опять переменилась, поднялся сильный ветер, и я при свете лампы, рядом со спящей Флорой, долго сидела перед чистым листом бумаги, прислушиваясь к стуку дождя и порывам ветра. Наконец я вышла из комнаты, захватив свечу, пересекла коридор и с минуту прислушивалась у двери Майлса. Постоянно преследуемая неотступным наваждением, я не могла не прислушаться - не выдаст ли он чем-нибудь, что не спит, и тут же услышала, правда, не совсем то, что я ожидала, - звонкий голос Майлса:
- Послушайте, вы там - входите же!
Это был луч радости среди мрака!
Я вошла к нему со свечой и застала его в постели, он был очень оживлен и встретил меня с полной непринужденностью.
- Ну, что это вы затеяли? - спросил он так дружелюбно, что, если бы миссис Гроуз была здесь, подумалось мне, она тщетно стала бы искать доказательств того, что между нами "все разладилось".
Я стояла над ним со свечой.
- Как ты узнал, что я здесь?
- Ну само собой, я вас услышал. А вы вообразили, будто совсем не шумите? Похоже было на кавалерийский полк! - И он чудесно засмеялся.
- Значит, ты не спал?
- Да так как-то, не очень! Я лежал и думал.
Я нарочно поставила мою свечу поближе к нему и, когда он по-старому дружески протянул мне руку, села на край его кровати.
- О чем же это ты думаешь? - спросила я.
- О чем же еще, как не о вас, дорогая?
- Хоть я и горжусь таким вниманием, но не скажу, чтобы я это поощряла. Куда лучше было бы, чтобы ты спал.
- Так вот, знаете, я еще думаю об этих наших странных делах.
Его маленькая твердая рука была прохладная.
- О каких "странных делах", Майлс?
- Да вот о том, как вы меня воспитываете. И обо всем прочем!
На секунду у меня перехватило дыхание, и даже слабого мерцающего света свечи было достаточно, чтобы я увидела, как он улыбается мне со своей подушки.
- А что же это такое "все прочее"?
- О, вы знаете, знаете!
С минуту я не могла выговорить ни слова, хотя чувствовала, держа его за руку и по-прежнему глядя ему в глаза, что мое молчание как бы подтверждает его слова и что в действительности в целом мире сейчас, может быть, нет ничего более невообразимого, чем наши подлинные взаимоотношения.
- Конечно, ты опять отправишься в школу, - сказала я, - если только это тебя беспокоит. Но не в прежнюю - мы найдем другую, получше. Откуда мне было знать, что тебя это беспокоит, ты же мне ничего не говорил, ни разу даже и не заикнулся об этом?
Его ясное, внимательное лицо, обрамленное белизной подушки, показалось мне в эту минуту таким трогательным, как если бы передо мной был больной ребенок, истосковавшийся в детской больнице; и это сходство так поразило меня, что я поистине готова была отдать все на свете, чтобы быть сиделкой или сестрой милосердия и помочь ему исцелиться. Но даже и теперь вот так, как оно есть, может быть, я могу помочь ему!
- А знаешь, ведь ты никогда не говорил мне ни слова о твоей школе - я хочу сказать, о старой твоей школе; никогда даже и не вспоминал о ней?
Он как будто был удивлен; он улыбнулся все так же подкупающе. Но он явно старался выиграть время; он тянул, он ждал, чтобы ему подсказали.
- Не вспоминал?
Не от меня он ждал подсказки, нет, от той твари, с которой я встретилась!
Что-то в его тоне и в выражении лица заставило меня почувствовать это, - сердце мое сжалось такой мукой, какой я еще никогда не испытывала; так невыразимо больно было видеть, как он напрягает весь свой детский ум и как пускает в ход все свои детские увертки, пытаясь разыгрывать навязанную ему каким-то колдовством роль невинности и спокойствия.
- Да, ни разу, с того времени как ты вернулся. Ты никогда не говорил ни о ком из твоих учителей или товарищей, ни хотя бы о чем-нибудь самом пустяковом, что могло с тобой случиться в школе. Ни разу, мой маленький Майлс, ты даже не обмолвился ни словом, ни разу хотя бы намеком не дал мне понять, что там могло случиться. Поэтому, ты можешь представить себе, я просто впотьмах. До тех пор пока ты сам не открылся мне сегодня утром, ты с того дня, когда я тебя первый раз увидела, никогда ни о чем не вспоминал из твоей прежней жизни. Ты как будто совсем сжился с теперешней.
Удивительно, как моя глубокая убежденность в его тайном преждевременном развитии, или как бы там ни назвать эту отраву страшного воздействия, которое я не решаюсь именовать, позволяла мне, несмотря на еле прорывающуюся у него тайную тревогу, обращаться с ним как со взрослым, говорить с ним как с равным по уму.
- Я думала, что тебе так вот и хочется жить, как ты живешь.
Меня поразило, что мои слова заставили его только чуть-чуть покраснеть. Но все же, как выздоравливающий и немножко уставший человек, он медленно покачал головой.
- Нет, не хочу, не хочу. Я хочу уехать отсюда.
- Тебе надоел Блай?
- О нет, я люблю Блай.
- Тогда что же тебе?..
- Ах, вы сами знаете, что нужно мальчику!
Я чувствовала, что вряд ли я знаю это так хорошо, как Майлс, и временно прибегла к увертке.
- Ты хочешь поехать к дяде?
И тут опять его головка с кротко-ироническим личиком слегка шевельнулась на подушке.
- Нет, этим вы не сможете отделаться!
Я помолчала немного и на этот раз, кажется, покраснела сама.
- Дорогой мой, я вовсе не собираюсь отделываться.
- Не сможете, даже если и хотели бы. Не сможете, не сможете! - Он лежал, глядя на меня своими прекрасными глазами. - Мой дядюшка должен сам приехать, вы с ним все окончательно должны уладить.
- Если мы это сделаем, - возразила я довольно внушительно, - ты можешь быть уверен, что это поведет к тому, что тебя навсегда увезут отсюда.
- Так неужели вы не понимаете, что как раз этого я и добиваюсь? Вам придется рассказать ему, как вы все запустили. Вам придется столько всего рассказать ему!
Ликующий тон, каким он это произнес, помог мне ответить ему еще внушительнее:
- А сколько тебе, Майлс, придется рассказать дядюшке? Многое есть, о чем он тебя будет расспрашивать. Он задумался.
- Очень возможно. Но о чем собственно?
- О том, о чем ты никогда мне не говорил. Чтобы он мог принять решение, что с тобой делать. Он не может вернуть тебя в ту школу.
- А я и не хочу туда возвращаться, - прервал он меня. - Мне нужно совсем новую колею.
Он сказал это с удивительной безмятежностью, с какой-то не допускающей сомнения, явной шутливостью, и вот этот его тон сильнее всего дал мне почувствовать всю горечь и противоестественность этой трагедии ребенка, который, по всей вероятности, вернется через три месяца обратно, все с той же бравадой и с еще большим позором. Меня охватило мучительное чувство, что я не смогу этого перенести, - и я не выдержала. Я бросилась к нему и с мучительной нежностью прижала его к себе.
- Дорогой мой маленький Майлс, маленький дорогой Майлс...
Я прильнула лицом к его лицу, и он принимал мои поцелуи просто, с каким-то снисходительным добродушием.
- Ну что, старушка?
- Неужели тебе ничего, ничего не хочется мне сказать?
Он повернулся лицом к стене, поднял руку и стал разглядывать ее, как делают больные дети.
- Я уже сказал вам, - сказал сегодня утром.
О, как мне было его жаль!
- Что ты просто хочешь, чтобы я тебя не донимала?