— Больше нет? — удивился Иван Антонович.
— Здесь все, что привезли с собой.
— Где есть?
— В Богаевской.
— Далеко?
— Не дюже. Но там полная дивизия Улагая, — предостерег фельдфебель, почуяв в вопросе опрометчивое желание красного командира совершить заманчивый рейд в Богаевскую.
К счастью, этих полчаса хватило на то, чтобы окончательно рассеять белогвардейские эскадроны, заставить их снова отступить в степь и дать возможность буденовцам уйти в противоположную сторону.
Когда эскадроны переправились на другой берег, Семен Михайлович подошел к батарее, крепко обнял Дундича, поблагодарил артиллеристов и с тяжелым вздохом сказал:
— Пушки придется сбросить в речку.
Батарейная прислуга приуныла. Значит, обманул их этот, в малиновой гимнастерке. Раз орудия бросят в речку, артиллеристы останутся не у дел. Конечно, кто к седлу привычный, может попроситься в кавалерию. Но таких раз, два и обчелся. Уловил их настроение Дундич и смело возразил Буденному:
— Нет, товарищ комдив, не будем бросать пушки в воду.
У Семена Михайловича даже усы вздрогнули: опять партизанщина. Мало обоза, раненых. Еще эти железяки повесить на шею.
— Они же нам помогли, — не понял Дундич раздраженности Буденного.
— Я уже сказал спасибо, — чуть возвысил голос Буденный. — Снаряды вот-вот кончатся, а тогда что с ними будешь делать?
— Семен Михайлович, — умоляюще взглянул в глаза комдиву Дундич, — я им слово дал, что не брошу.
— Батарейцев не бросим. Кто хочет, идите ко мне, — обратился Буденный к артиллеристам. — Кто не хочет, ступайте по своим куреням. Вот такая вам от меня милость.
— Не могем мы, дорогой товарищ Буденный, — высунулся из строя фельдфебель. — К седлу мы не привычные, а по куреням… Ежели б там ваша власть была… Так что ты уж нас или забирай со всеми причиндалами, или… кончай зараз.
— Ну, ну, ты… что, — опешил комдив, не найдясь, как назвать служивого с желтыми лычками на черных погонах. — Раз товарищ Дундич слово дал, как же я могу? А чтоб никому не было накладно, — хитро сощурил он насмешливые глаза, — передаю вам, пушкари, своего лучшего разведчика.
Дундич рванулся к Буденному, хотел что-то объяснить, но комдив выпадом руки остановил его и заставил молча дослушать.
— Был он моим лучшим разведчиком. Надеюсь, будет вам таким же командиром.
— Покорно благодарим! — в один голос выкрикнули артиллеристы.
— Бели уж он вас сумел заставить лупануть по своим в такой критический момент, то представляю, что вы натворите теперь, когда мы принимаем вас в нашу Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, — торжественно закончил короткую речь Буденный.
А Дундичу, который все еще стоял опешив, силясь осознать, за что он так жестоко наказан, сказал:
— Ты в дивизии, Иван. Тут всего шесть полков, двадцать четыре эскадрона. Весь на виду — какие могут быть «хочу — не хочу»? — И, отсекая лишние вопросы, подал команду: — Товарищ Дундич, готовьте батарею к переходу.
И тотчас прозвучала новая команда:
— Поэскадронно готовсь! Головным идет Ока Иванович. Замыкаю я.
Когда Семен Михайлович, стоя в тени развесистого вяза, глядел на проходившие части, он обратил внимание на горестный, прямо убитый вид Дундича. Тот ехал и как-то странно качал головой, словно убаюкивал свою боль-обиду. «Наверно, зря так сделал, — осудил себя комдив, — Он ведь признавался как-то, что милее коня для него ничего нет. И только смерть вышибет его из седла. А кого еще можно назначить? Он в ружейной мастерской, говорят, работал. Стало быть, какое-никакое понятие о железках имеет. Ну что уж так переживать? Не на веки вечные. Снаряды кончатся, сам бросит пушки где-нибудь в степи. А может, в Царицын доставит. Там-то она, эта батарея, считай, по горло нужна. Примут такой подарок с великой радостью». И эта мысль вдруг заставила его негромко окликнуть Дундича:
— Погоди, Ваня!
Дундич спрыгнул со своего рыжегривого Мишки, еще сохраняя на лице обиду, остановился возле Семена Михайловича, всем видом показывая покорность начальству.
— Слушай, браток, — заговорил Буденный, не замечая обиды новоиспеченного комбата. — Чего я надумал: привезти эту треклятую батарею в Царицын. Она ж там дороже золота.
Комдив заметил, как от его слов на бледном лице Дундича проступили пятна, а голова, опущенная на грудь, стала медленно подниматься. Значит, не зря товарищ комдив думал, как бы утешить своего лучшего разведчика. Вот ведь, на глазах оживает человек. Метко народ придумал: слово ранит, слово лечит.
— А я что предлагал? — одухотворилось лицо Дундича. — Батарейцы — красота, снаряды у кадетов отобьем.