Не успел Энакин опомниться, как рука Люка уже оказалась в его хватке, и нависнув над парнем он прорычал:
— Что? Что ты об этом знаешь?!
Люк по-совиному моргнул. Сила, каким же мальчик был маленьким и юным. Энакин и сам не так давно был в его возрасте, но почему-то этот паренек казался куда более хрупким. Его фигура была худощава, и мальчик даже не пытался вырвать свое тонкое запястье из хватки разозленного рыцаря.
— Я думал, что страсть — это не путь джедаев, — сказал ему мальчик.
При этих словах Энакин медленно отпустил его. Люк отступил назад, выглядя серьезным впервые с момента их знакомства. Джедай глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и прикрыв глаза, как можно спокойнее спросил:
— Что ты знаешь о моих снах?..
— Ничего особенного. Только то, что ты видишь их от случая к случаю, — тут Люк просиял и добавил: — Эй, а можно посмотреть твою комнату? У тебе ведь здесь есть комната, верно?
Он тут же начал отходить от столовой, побуждая Энакина торопливо последовать следом, чтобы догнать его.
Кто этот мальчик? Чего он хочет? Как он может знать то, чего не должен знать? Внезапно мысли Энакина обратились к его любимой жене и ребенку, которого она носит. И если этот мальчик и впрямь знал о них…
— Что ты знаешь? — резко сказал он и заставил Люка остановиться, схватив мальчика за локоть. — Что ты обо мне знаешь?
Люк затормозил и, обернувшись, встретился с ним взглядом своих ясных голубых глаз. Отчего столь знакомых глаз… Вид которых довольно сильно поразил рыцаря.
— Держу пари, не больше, чем ты сам о себе знаешь, — туманно ответил Люк и по-мальчишески улыбнулся ему, склонив голову набок. — Сила действует таинственным образом.
Энакин моргнул. Он не мог отделаться от ощущения, что с мальчиком явно что-то не так. Однако Люк уже отвернулся и направился в сторону двора. Они довольно быстро вышли в храмовый сад, где несколько падаванов ухаживали за цветами и прочими растениями. Голубое небо над головой было заполнено кораблями и шаттлами. Люк на ходу поднял голову и удивленно раскрыл рот.
— Этот Бен, — спросил Энакин через некоторое время, не способный сдержать любопытства. — Он — ситх?
— О нет, — тут же ответил Люк, качая головой, хотя его глаза так и не оторвались от неба. — Хотя, Сила, это было бы плохой новостью для вас, если бы он был, а? Мне не нужно быть ситхом. Если бы я решил стать одним из них, то, вероятно, взорвался бы в одно мгновение. Знаешь, какая единственная причина, по которой Дарт Сидиус продержался так долго? Это потому, что он на самом деле ничтожество.
— Ни… ничтожество? — заикаясь повторил Энакин, сбитый с толку.
Люк расхохотался.
— Ты действительно это сказал! — воскликнул он и даже несколько раз подпрыгнул от восторга, подавляя то, что можно было назвать только хихиканьем, а потом более серьезно добавил: — Да. Высокий и могучий повелитель ситхов, которого вы, джедаи, несомненно, преследуете в настоящее время… и просто чтобы быть уверенными: вы, ребята, ведь ищете владыку ситхов, верно? — он проигнорировал сомнительный кивок Энакина, и продолжил: — Ну, даже если это не так, то очень скоро будете, так что нет ничего плохого в том, чтобы сказать вам, что вы собираетесь искать ситха. И знаешь? Несмотря на его все эти штучки с молниями и прочее, он просто слабак. Хотя, если ты действительно позволишь своим эмоциям выйти из-под контроля, они взорвут тебя изнутри. Я не шучу, — затем он наклонил голову на бок и задумчиво закончил себе под нос: — Хотя это всегда озадачивало нас, почему Вейдер был таким, таким… короче, он, кажется, и впрямь взорвался, в некотором роде. Ну да ладно.
Несмотря на его легкий тон, настроение мальчика явно ухудшилось. Энакин понятия не имел, о чем бормочет Люк, но он чувствовал странное желание поддержать юношу. Как будто Сила говорила ему, что у того были ответы на его вопросы. Может быть, именно это имел в виду мальчик, когда говорил о кошмарах?
Крики Падме эхом отдавались в голове Энакина, и мужчина почувствовал, как его сердце сжалось от отчаяния. Он не мог потерять Падме. Он не знает, что будет делать, если это произойдет. Он не вынесет, если потеряет еще и жену. Он потерял слишком много людей в своей жизни. Его мать, единственное, ради чего он жил на Татуине. Квай-Гон, единственный отец, которому он доверял и от которого эмоционально зависел. Падме была последней из тех людей, кто был его якорем в этой мрачной галактике. Его единственный свет в тьме, которая стремительно разрасталась в его душе.
Тут внезапно Люк оказался у него прямо перед носом, и несмотря на разницу в росте, мальчик отчего-то показался почти таким же высоким, как и сам Энакин.
— Я вижу, ты потерялся где-то в облаках, — заметил мальчик. Затем с озорной усмешкой он добавил: — Ты что, влюблен?
Среди молодых падаванов есть присказка, что всякий раз, когда человек отвлекается, он или она должны мечтать о ком-то, в кого они были влюблены. Но поскольку джедаям не позволялось любить, эта идея была абсурдной, а шутка была опасной, легко приводящей к искушению постоянным напоминанием о том, чего джедаи не могли иметь, поэтому мастера быстро отучали юнлингов и падаванов от использования в своем речевом обиходе подобных «шуточек». Это была постоянная проблема, однако, раньше Энакин лишь сам подразнивал других раззяв и не привык слышать, чтобы дразнили подобным образом его самого. Нет, он уже слышал такое в своей адрес, но прошло уже несколько лет с тех пор, как это было. А с тех пор, как он женился на Падме, эта шутка была скорее тревожным напоминанием о необходимости скрыть свою тайну, чем поводом для смеха. Он бросил на Люка, должно быть, испуганный взгляд, потому что улыбка юноши тут же исчезла.
— Потренируйся держать лицо перед зеркалом, мой друг, а то не быть тебе победителем в сабакк, — добродушно сказал мальчик и ударил Энакина по руке. — А то можно подумать, что я тебя задел за живое.
Он отошел, и Энакин обнаружил, что изо всех сил пытается заставить свои ноги двигаться, вместо того, чтобы стоять там, где они были, застыв от страха.
Кто этот мальчик? Что ему известно? Чего же он хочет?
Люк, он чувствовал, был по какой-то причине очень неудобным, но почему именно — Энакин не мог сказать, потому что присутствие мальчика в Силе, ощущалось каким-то заглушенным, как будто подросток защищал себя. Извне никто не мог даже заподозрить, что мальчик может чувствовать какой-то дискомфорт.
— «Щеки красные, как солнце в сумерках!
Талия тонкая, как молодое деревце!
Глаза, которые сверкают, как яркая звездная ночь!
Вот та девушка, которая меня нравится!»
Люк резко обернулся, лицо его сияло.
— Да ладно тебе! Ты же знаешь эту песню! Или ты был слишком мал, чтобы научиться этому, прежде чем уехать? — дразняще спросил мальчик.
«Он знает, что я с Татуина», — уже без удивления подумал Энакин. Люк, казалось, знал так много вещей, которых не должен бы был, так что факт того, где он некогда жил, так легко выскочивший изо рта подростка, его даже не поразил. К тому же что-то конкретно в этом напоминании о его бывшем доме, как ни странно, не было болезненным. В юности он иногда пел песни вместе с другими рабами, когда они работали, чтобы внести немного радости в их несчастную жизнь. Их хозяева позволяли им петь, но не потому, что им нравились песни, а потому, что они знали, что рабам нужен какой-то способ дать выход своим мятежным инстинктам, и это был один из наименее вредных способов.
И так вспоминая счастливые дни своего детства, Энакин догнал Люка, который ждал его, и мальчик вновь стал его уговаривать спеть.
— Да ладно, я знаю все тексты. Если ты забыл, джедай Скайуокер, просто повторяй за мной.
«Эй! Прекрасная юная девица!
Скажи, пожалуйста, как тебя зовут?
Чтобы я мог воспевать его под звездам ночам перед сном!
Эй! Прекрасная юная девица!
Скажи, пожалуйста, куда ты идешь?
Чтобы я мог смотреть туда, когда я думаю о тебе!»
— Поющие, счастливые дети, — произнес знакомый голос. — Это величайший дар, который только может согреть любую душу.