— Жанна, — доктор тянет меня в противоположную от мамы сторону, — ты уже взрослая, решение должно быть не мамино, а твоё, только твоё. И жить с этим не маме, а тебе.
— Вот именно, — мамин голос ворвался на визг, впервые на моей памяти я вижу её такой. — Ей ещё жить и жить, учиться, найти своё место в жизни, а не памперсы менять.
Эти две упрямые женщины начали дёргать меня из стороны в сторону, словно я — весы, если наклонить меня достаточно сильно в одну из сторон и при этом задавить аргументами, то, вуаля, я приму нужное решение. Но парадокс в том, что я так и не приняла никакого решения. Я застряла посередине, не желая всем сердцем становиться жестоким вершителем чьей-то судьбы, но и разумом осознавая, что мать-одиночка из меня никудышная. Вот и качалась как маятник между доктором и матерью. Пока мои нервы не решили все за меня. Я даже удивилась, когда вновь отключилась от реальности и наблюдала за собой словно сверху и со стороны, почему моя истерика не проявилась многим раньше. Ведь я уже давно живу в стрессовом состоянии, так и не переборов его.
— Хватит тянуть меня, вы мне так руки оторвёте, — слезы водопадом струились из моих глаз. Я потеряла всякий контроль. — Просто замолчите, обе. — Пересела на дальний стул, чтобы оказаться подальше от этих эгоистичных женщин, прикрывающихся мнимой заботой обо мне. Обхватила свою голову руками даже не пытаясь обуздать накатившую истерику, просто отдалась её бушующим волнам, швыряющим меня из стороны в сторону как беспомощную щепку.
— Хватит, покончим с этим. Будет так, как мама говорит. Я согласна на процедуру. Единственная просьба, выпишите мне, пожалуйста, рецепт на лошадиную дозу успокоительного и снотворного, я больше так не могу.
Больше я не произнесла ни слова, захлопнув рот на замок. И только слёзы непроизвольно беспрерывным потоком лились из моих глаз. И откуда столько воды берётся в организме? Все формальности доверила маме, по её указанию ставила подписи в документах. Затем по указанию медсестёр и врачей выполняла уже их команды…. И так до тех пор, пока не оказалась дома, в своей кровати. Мама что-то дала мне выпить, и я провалилась в темноту.
Следующие несколько дней также выпали из моей жизни, потому как я не вставала с кровати, кроме как в туалет, не умывалась, не ела, не пила. Я только рыдала безостановочно, горько, по-моему, временами переходя на вой. В комнате я осталась одна, наверно Лиля сбежала временно к маме и ночевала вместе с ней. За это время я выпила только пару стаканов воды, запивая горсти таблеток, оставляемых мамой на столе. Скорей всего среди этих таблеток, было так желаемое мной успокоительное, потому как между страшными рыданиями я проваливалась в спасительную для меня темноту. В которой не было предательств, не было всех ненавистных мне людей, и главное не было меня самой.
В какой-то момент я осознала незнакомых людей в белых халатах, суетящихся вокруг меня: «…сильный жар… воспаление… госпитализация… нервный срыв… психоз…». Я ничего не понимала, не воспринимала происходящее, и в моменты частичного просветления сознания мечтала об одном, чтобы меня вновь накрыла темнота и беспамятство.
Там было хорошо: блаженно спокойно, возможно излишне темно и безлико, но спокойно. Как же приятно чувствовать — ничто! Я не ощущала, не видела и не слышала ровным счётом ничего. Кроме мягко покачивающих волн, чёрного плотного тумана и оглушительного покоя, безмятежности вокруг себя. Мне это нравилось, я категорически не хотела возвращаться в жестокий мир, в котором сама стала жестокой. Мне хотелось, как можно дольше качаться в небытие. Не знаю, сколько времени я провела в этом пограничном состоянии. Счёт часам или даже дням потерял всякое значение для меня. Однообразное тёмное марево слилось для меня в единую, ничем не прерываемую, бесконечность.
Пока в один момент не появился маленький тоненький лучик света, болезненно бивший мне по глазам. Я пыталась отвернуться от него, поворачивала голову в разные стороны. Но лучик оказался упрямее. Он сверлил и сверлил сначала мои глаза, потом пробрался в голову и начал проникать в мозги, выжигая убаюкивающую черноту, причиняя тем самым жуткую головную боль. Которая началась от рези в глазах, и по мере проникновения этого неугомонного луча всё глубже в мою голову, боль разрасталась прямо пропорционально. Мигрень расползлась с глаз на лоб, затем на виски, и через какое-то время охватила всю голову, словно в моих мозгах устроили адский поджог всей поселившейся в них тьмы.
Нечеловеческим усилием я разлепила глаза. Слипшиеся ресницы после слёзного ниагарского водопада никак не желали раздираться. Но мне так хотелось избавиться от яркого луча резавшего глаза, что, матерясь про себя как портовый рабочий, я со стоном разлепила ресницы. Обвела комнату мутным взглядом. Какие-то невзрачные светло-серые стены, когда-то бывший белым потолок, повернула голову вправо, превозмогая ноющую боль в шее, увидела окно, частично скрытое жалюзи такого же невнятного толи грязно-белого толи светло-серого цвета. И сквозь лопасти жалюзи пробивались лучики света, один из которых так злобно разбудил меня, вызвав своим появлением головную боль и раздражение, что хозяйку головной боли лишили мрачной, но спокойной темноты.