Адомелис вспыхнул и на прощание застенчиво заглянул Пятрасу в глаза.
После ухода гостя отец спросил у дочки:
— Так каков барщинник? Похоже — сильный парень!
— А что за человек! И ученый, как наш Адомелис. А то и побольше, — нахваливала дочка. — Только, видно, упрямец.
Отец покосился и сердито заворчал:
— Ты у меня смотри!.. Тебе не пара… Пусть и племянник Бальсиса — с барщинниками родниться не собираемся.
Юле зарделась ярким румянцем. Не проронив ни слова, вышла из хаты.
Установилась ясная погода. Крестьяне села Лидишкес готовились к большой страде — сенокосу. За несколько дней до условленного срока хозяева начали собираться. Надо было осмотреть косы, отыекать заброшенные с прошлого года оселки, смастерить бруски.
После обеда по всему селу раздавался стук отбиваемых кос. На каждом дворе в саду, в тени деревьев, на чурбаке, пне или скамеечке сидел сам хозяин и, оседлав вбитую в землю или в деревянный треножник небольшую наковальню, называемую бабкой, придерживая левой рукой разложенное на бабке лезвие, правой отбивал косу. От времени до времени он слюнявил молоток и ровными, мерными ударами бил по узкому лезвию, следя, чтобы оно не сбивалось на сторону и не крошилось. По всей деревне раздавался жесткий, сухой стук. Казалось, будто неисчислимое множество дятлов бьют железными клювами по крепкой, окаменевшей коре. Временами кое-где раздавался звон косы, затачиваемой на оселке или бруске.
Оселки — узкие, длинные каменные точила — держались многие годы, но бруски приходилось ежегодно изготавливать наново. В дальнем углу двора или сада над огнем, распространяя острый смрад, кипел котелок смолы, смешанной с дегтем. Когда вскипала смола, туда сыпали мелкий песок и застывающей кашицей густо об" мазывали с обеих сторон узкую, двухдюймовую дощечку. Такой брусок не так быстро стачивал лезвие. К нему прибегали только, если коса уже основательно затупится.
Стук и звон направляемых кос, едкий запах смолы, поднимавшийся кое-где голубой дымок — все это возбуждало особое чувство у жителей села Лидишкес. Сенокос здесь был не только тяжелым трудом, но и своеобразным развлечением. Жители села арендовали большой участок казенных лугов у живописного озерка Жельвис. За лугами и озерами поднимались высокие косогоры, заросшие орешником, черемухой, рябиной и березками. А с одной стороны — красивая темная стена леса. Чудесная трава росла на жельвисских лугах. Одна беда — луга не возле деревни, далековато, верст за пять. Поэтому выбирались косить на несколько дней, до полного окончания работы. Неудобство, с которым постепенно свыклись, стало вносить разнообразие в тяжелую страду.
И в нынешнем году накануне сенокоса всколыхнулось все село. С каждого двора шло по двое мужчин: сам хозяин с сыном или работником, к ним присоединялось еще несколько бобылей, выговорив за труд по возу сена для коровы или козы. Собиралось более двадцати человек. На луга отправятся с вечера, заночуют в лесу, а завтра на восходе с росой уже будут прокладывать первые прокосы. Вместе с ними поедет повозка, груженная сермягами, тулупами, попонами и прочим скарбом — ведь будут ночевать под открытым небом. Еду должны всякое утро доставлять женщины.
Солнце уже заходило, когда мужчины гурьбой вышли из деревни. По дороге к ним присоединялись те, что жили подальше, а у околицы с убогих двориков примкнуло несколько хибарочников и бобылей. Каждый нес на плечах косу. Никто не согласился бы, чтобы ее везли за ним. Когда с тенистой деревенской улицы вышли на открытую дорогу, в лучах заходящего солнца ярко заискрились косы.
С Бальсисова двора вышел сам хозяин с Пятрасом, только шли не рядом. Молодежь с шутками и выкриками выступала впереди, а старики шли позади, посасывая трубки, рассуждая о работах нынешнего года, сетуя на батраков и работников, жалуясь на трудные времена, чинши, подати, поборы.
Вечер был тихий, далеко разносились голоса и смех молодых парней, где-то покрикивали подпаски, у пруда стучали вальки, гомонили окончившие стирку бабы, откуда-то долетала песня.
Звуки стройно сплетались в закатной тиши и, хватая за сердце, манили слиться с этим вечерним покоем. Адомелис, ни у кого не спрашивая, словно угадав общее желание, завел тонким голосом:
Парням понравилась песня, и все они дружно поддержали Адомелиса:
Пятрас Бальсис не слыхивал этой песни. Он не столько подтягивал, сколько вслушивался, стараясь запомнить мелодию и слова. А песня рассказывала, как ту сестрицу повстречали три паныча — недобрые баре, как отобрали у сестрицы завтрак, да еще и ручник. И призывала песня братьев: