Самые дурные подозрения охватили Пятраса и не давали ему ни минуты покоя. Винцас уже храпел, закопавшись в сено, но все равно — что еще из него выжмешь? Не находя себе места, Пятрас слез с сеновала и пошел в сад. Было около полуночи. Только на самом севере тускло алели не успевшие угаснуть закатные зори. С востока потянуло прохладным ветерком. Ни единый звук не тревожил недолгой летней ночи.
Пятрас прислонился к березе у калитки, глядя вдаль и ничего не видя. Сколько времени он так простоял — и сам не знал. Когда пришел в себя, небо уже багрянело на востоке. На березе защебетала пташка, но сразу утихла. Пятрас озяб. Вернулся на сеновал, зарылся и уснул крепким сном.
Разбудил его Винцас. Солнечные лучи проникали сквозь щели дверей и крыши, на стрехе чирикали воробьи, во дворе кудахтали куры, кукарекали петухи.
Винцас сел, отряхнулся и заговорил:
— Пятрас, я еще тебе и не сказал, зачем я сюда заявился. Беда у нас — хлеб кончаем. А до новой ржи — еще целый месяц. Вот тятя и прислал. Может, дядя выручит до того времени или хоть одолжит меру-другую. Ведь в таком богатстве живет!
— Его богатство не про нас! — злобно отозвался Пятрас. — Зерна у него полно. За деньги продаст с удовольствием. Хлеб теперь в цене. Собирается везти в Паневежис. Там, говорят, войско стоит и за зерно дорого платят. А выручать он — навряд ли…
— Так как же, с пустыми руками воротиться? — встревожился Винцас. — Что отец скажет?
— Попытай счастья. И я поддержу.
После завтрака дядя, тетя, Юргис и Эльзе начали собираться в костел. Когда дядя на приклетке обувал сапоги; Винцас подошел, поцеловал руку и изложил свое дело. Дядя поскреб в затылке и вместо ответа сам принялся причитать:
— А вы думаете — у нас тут молочные реки, кисельные берега? Домовой нам закрома засыпает? Прошлый год везде был плохой, и у нас мало уродилось. Если и осталась какая-нибудь мерка, так деньги нужны дозарезу. Вы там барщину свою отбарабанили, и дело с концом. А нам сколько чинша платить! Да наемные работники сколько забирают! А еще одежда, железо, всякая утварь! Вы там в домотканом ходите, в лаптях, в постолах, а у нас все городское требуется, детям подавай штиблеты, сапоги. А сын в Киеве — мало ли он выжимает? И, кроме всего, говорят, придется землю выкупать. Понимаю, вам нелегко, но и я из кожи лезу вон, чтоб концы с концами свести.
— Дяденька, куска хлеба нету, мякинника — и того не сгребем. Выручите до новой ржицы. Отдадим.
Дядя презрительно махнул рукой:
— Отдадите, как хлеб в цене упадет.
Подошел Пятрас. Чтобы покончить с торгом, жестко предложил:
— Отсыпьте ему две меры ржи и вычтите из моего жалованья по сегодняшней цене.
Дядя минутку поразмыслил.
— Недавно ты у меня. Не бог весть сколько зашиб…
— Не сбегу — отработаю.
— Так когда отсыпать? Сейчас или как из костела воротимся? — обратился дядя к Винцасу.
— Сейчас, дяденька. Домой спешу. Завтра на барщину.
— Мешки есть? Давай. Пятрас поможет, а ты у воза обожди.
Дяде не хотелось пускать Винцаса в клеть — увидит их достатки и потом бог весть что порасскажет.
Пятрас закинул Винцасу на подводу два мешка ржи. Тетка добавила гостинца: полкаравая выпеченного к сенокосу пшеничного рагайшиса и завернутый в платок, недавно отжатый сыр.
Пускай потом не толкуют барщинники — у Антанара, мол, жена такая-сякая, скупа, нос задирает, с родней не по-свойски обходится!.. На дорогу отрезала Винцасу ломоть хлеба и кусок копченого сала. Тот, довольный, поцеловал руку дяде и тетке, попрощался и уехал. Хватит теперь хлеба до нового зерна!
Немного спустя с Бальсисова двора затарахтела вторая повозка. Старики, Юргис и Эльзе, разодетые по-праздничному, отправились в костел. Морта пораньше ушла пешком — все равно не поместилась бы на возу.
Стеречь дом остался Пятрас. Он радовался, что будет один. Сможет свободно подумать, как быть с Катрите, как самому поступать.
Закрыв ворота, оглядел двор и, убедившись, что все в порядке, вышел в сад и растянулся под яблоней. Никто ему не мешал. Когда последняя повозка укатила в костел, село погрузилось в праздничную тишину. Но думы о Катрите не давали Пятрасу наслаждаться отдыхом.
…Катрите в поместье… Катрите у Скродского… Эта весть обжигала сердце. Пятрас ворочался с боку на бок, стискивал кулаки, чувствуя, что бессилен, не зная даже, на кого направить свою злость.