Главный виновник, конечно, Скродский, и Пятрас верит — наступит день, когда он рассчитается с этим палачом. Да не он один ожидает. Дня расплаты ждут и Пранайтис, и сотни багинских крепостных — не только за обесчещенных девушек и женщин, но и за невыносимое житье.
Потом досада Пятраса обрушилась на Кедулиса. Дочь выгнал в поместье. Пятраса собирался стражникам выдать. Старый пьяница! Пятрас не любит Кедулиса, но чем больше думает, тем меньше на него сердится. Злой старикашка, но и сам несчастный. А ну его! Как-никак — сосед, отец Катре. Кабы не пан, в конце концов отдал бы дочку за Пятраса.
Тут мысли молодого Бальсиса приобретают новое направление. А ежели бы Кедулис дал согласие? Женился бы Пятрас на Катрите этой осенью. Где бы они жили? Уж Скродский не позволит передать ему отцовский надел. Да и не может он носа показать в родную деревню. Полиция сразу же заберет за побег, за песни и книжки, подстрекающие против панов. Нет, жениться осенью он еще не сможет. Ждать будущего года? Оставить Катрите в поместье? А разве это не значит совсем от нее отречься? Кулаки у Пятраса снова крепко сжались.
Скрипнула калитка, залаяла собака. Кто-то пришел. Пятрас встал и увидел — во дворе озирается Адомелис.
— Адомас! — окликнул он, направляясь навстречу пареньку.
Дружеская улыбка озарила веснушчатое лицо Адомелиса.
— Я так и думал, что тебя застану. Я тоже сегодня остался. Отец велел пчел караулить. Говорит — могут зароиться. Но сегодня еще не зароятся. Вчера вечером постучал я в улей — когда роятся, не так жужжат. Схожу-ка я, думаю, к Бальсисам поглядеть. У вас не роились?
— Еще нет.
— Самое время. От поздних роев проку мало. Луга уже скошены, липы отцветают.
Однако Пятрас не был настроен толковать про пчел и мед.
— Присядем тут в холодке, — мрачно предложил он. — День никак жаркий будет.
— Жаркий, — согласился Адомелис, усаживаясь под яблонькой. — А к вечеру, может, и дождик брызнет.
Он сразу заметил, что Пятрас не в духе. И потому застеснялся, конфузливо обрывая попавшуюся под руку травку.
— Что у вас слыхать? — робко спросил он, не поднимая глаз.
Пятрас почувствовал смущение Адомелиса и нарочито бойко ответил:
— Нечем хвастаться, Адомас. Вчера прихожу с лугов, а тут — брат. Их там в Шиленай почти вконец голодуха одолела.
И Пятрас повторил рассказ Винцаса, как крестьян разоряет Скродский. Адомелис слушал с величайшим вниманием, изредка вставляя краткое слово. А Пятрасу было приятно открыть сердце человеку, который так его понимает.
— Видишь, какие у нас беды. А я-то думал этой осенью свадебку сыграть, — добавил он с горькой усмешкой.
— С кем же это? — стыдливо краснея, поинтересовался Адомелис.
Услышав про Катре и поняв, что она очень нравится Пятрасу, Адомелис с сожалением вымолвил:
— И нашей Юле ты, Пятрас, по душе. Она бы рада за тебя замуж выйти.
— За меня? Барщинника? — удивился Пятрас. — Куда же я твою сестру поведу? У пса хоть конура есть, а у меня и той нет…
Адомелис с завистью оглядел могучее тело Бальсиса, его сильные, мускулистые руки и горестно улыбнулся:
— Конуры своей нет, зато есть здоровье и крепкие руки. Ты — хороший работник, будешь хорошим хозяином. Незачем тебе Юле уводить. Пришел бы к нам в зятья. Отец пока противится, но вдвоем с Юлите мы бы отца уговорили. Все-таки ты племянник Бальсиса.
— А ты? Ведь тебе должно отцовское хозяйство остаться? Жениться не собираешься?
— Где уж мне! Какой я работник! Отец мне надела не передаст. Я бы сразу разорился.
— А не приглядел себе девушку? — не унимался Пятрас.
Веснушчатое лицо Адомелиса снова вспыхнуло.
— Тебе скажу — очень мне нравится Онуте.
— А ты ей?
Адомелис расплылся в улыбке, прислонился к яблоне, зажмурился и еле слышно произнес:
— Может, и я ей… Везде за меня заступается… Очень хорошая девушка.
Он умолк, не расспрашивал больше и Пятрас. Сочувствие к этому парню опять наполнило теплом его грудь. Пятрас растянулся на траве и, закинув руки за голову, глядел сквозь ветви яблони на чистое синее небо. Жужжали незримые пчелы, птицы, словно передразнивая друг друга, попеременно щебетали на придорожном тополе, вокруг своих гнезд, под стрехой избы, летали ласточки.
После долгого молчания Адомелис робко взглянул на Пятраса:
— Стало быть, не породнимся?
— Как это? — не сразу понял тот.
— Да я все про Юлите.
Пятрас облокотился и твердо отозвался: