— Послушай, Адомас, коли ты всерьез, так выбрось это из головы. Есть у меня девушка, на ней и женюсь. Богатством меня не заманишь.
— Что ты, что ты!.. — Адомелис даже руками замахал с перепугу. — Разве я ради богатства?! Знаю, что ты сестре приглянулся, вот и сказал. Нет так нет. И я бы на твоем месте не иначе поступил.
— Вот видишь, — быстро смягчился Бальсис и снова растянулся под яблоней. — Вам, королевским, все бы выделы, приданое, наделы. Оно, конечно, земли всякому хочется. И я этого хочу. Но ради богатства отречься от девушки, которая мне по сердцу, — это уж нет! Лучше батраком пойду в поместье или бобылем за отработку. Да, Адомас, ты тут знаешь многих. Может, ведаешь, где бы мне с Катре приютиться, коли осенью повенчаемся?
Адомелису было очень приятно, что Пятрас обращается к нему с таким серьезным делом, и он сумеет помочь новому приятелю. Минутку подумав, вымолвил:
— Порасспрошу. Может, что и найдется. Теперь люстрация идет. Начальство многим хозяйство обкарнает, коли при нем арендные участки или отрезки. Погоди, да и у твоего дяди корчемная не такова ли? Там и дом еще неплохой. Знаешь, пугнуть бы дядю, что корчемную могут отобрать, коли там никто не живет. Пусть тебе отдаст. Отработаешь — и угол свой будет. А ему все выгоднее, чем совсем этой земли лишиться.
Пятрас знал корчемную. Да, дом запущен, но, коли в порядок привести, жить можно. И огород, и десятины три земли. Тоже можно прокормиться. Только захочет ли дядя?
— Может, и неплохо ты задумал, Адомас. Но вот дядя у меня ершистый. Кто его знает…
Было видно, что Адомелис уже раздумывает, как уладить дело. Найдет он, через кого пугануть старика Бальсиса!
— Поживем — увидим… Попытка не пытка… — повторил он обнадеживающим голосом.
Адомелис подвинулся в тень погуще, прислонился к яблоне, зажмурился и снова погрузился в думы.
Внезапный порыв ветра рванулся сквозь верхушки деревьев. Адомелис поглядел на небо и решил:
— Буря будет.
На западе чернели тучи. Набухла гнетущая тишина. Деревья съежились, оцепенели, притихли пташки, только ласточки, как ни в чем не бывало, проворно летали вокруг избы. Пчелы со злобным жужжанием устремлялись в свой улей. Куры, копавшиеся под кустом смородины, вытянув шеи, беспокойно поглядывали по сторонам, а петух, подняв гребешок, то и дело поворачиваясь, крутил крылом, шпорами рыл землю и густым горловым "ко-ко-ко" подбодрял свое многочисленное семейство. Вдруг на дороге послышались шум, грохот, блеяние овец и телят. В туче пыли, щелкая кнутами, с присвистом и криками пастушки гнали стадо. Пятрас с Адомелисом вскочили, открыли ворота, и Пранукас со своей скотиной шумно вбежал во двор.
— Буря идет! Гляньте, какая туча! — вскрикнул он, еле переводя дух.
Вслед за стадом во двор ворвался ветер. Прокатились круговоротами столбы пыли и мусора. Деревья зашелестели, замахали ветками, затрепетали вершинами и склонились под ветром. А трепещущие стволы рябины и черемухи припали к садовой изгороди.
Огромная черная туча залегла на западе. В быстро сгустившихся сумерках сверкнула молния, и в то же мгновение грянул гром. Крупные, редкие капли дождя зашуршали в листве, забарабанили в окна, и тут же с неба хлынули нескончаемые потоки воды. Сразу во дворе заколыхались лужи, на них плавали и лопались пузыри.
Пятрас с Адомелисом стояли в укрытом от ветра месте — под крышей приклетка, прислонившись к стене. Суровы были сероватые глаза Пятраса, все его крупное, костлявое лицо.
А Адомелис светился какой-то невыразимой, из глубины души брызжущей радостью. Жадно следил за каждой вспышкой молнии, ловил всякий удар грома, вслушиваясь в то затихающие, то грозно грохочущие раскаты, пока они окончательно не замирали вдалеке. Тогда он восхищенно оборачивался к пузырящимся лужам или к Извилистому потоку, который нес по двору стебли, перья, щепки и зарывался в песок.
Буря быстро промчалась. Когда туча перешла на восток, с запада небо стало светлеть, желтеть, вскоре появились синие островки. Кое-где запестрели полосы солнечных лучей, и вот на сползшей вниз темно-серой туче появилась огромная радуга, переливаясь всеми цветами.
Адомелис смотрел на эту чудесную ленту, упиравшуюся концами в землю. Но вскоре остатки тучи укрыли солнце, лента потускнела и пропала, исчезло и восхищенное выражение с лица Адомелиса.
— Пойду я домой, Пятрас, — тихо произнес он. Взгляд его затуманился, веснушчатое лицо еще посерело, он словно съежился, стал меньше ростом, тихо выскользнул за калитку и исчез.
Пятрас принялся прокапывать во дворе канавки, чтобы скорей стекала вода.