— Я другим делом был занят. На обратном пути мне расскажешь.
— Э, где уж мне… Не пересказать. Самому нужно услышать, — разочарованно укорял Адомелис.
И вдруг Пятрас совсем близко от себя заметил Катре. Вынырнув из толпы, она шла по лужайке с узелком в руках.
— Катрите! — вскрикнул Пятрас. Кровь волной прилила к лицу.
Катре остановилась, обернулась, выпустила из рук узелок и побежала навстречу.
Адомелис, молчаливо усмехаясь, вмешался в гущу людей.
Пятрас схватил ее руку.
— Катрите, — еле вымолвил от волнения. — Забыла меня?.. Не ждала?.. Не надеялась встретить?
— Петрялис, ой, как ждала, как по тебе тосковала, а никак не могла вырваться!
Он увел ее подальше. Они присели на белый ствол сваленной березы.
Прижавшись друг к другу, они забыли обо всем окружающем. Пятрас крепко притянул ее к себе и поцеловал в губы, ощущая ответный поцелуй.
— Ой, Петрялис, — говорила она, лаская его взглядом. — Как я по тебе соскучилась! Спать ложусь и встаю, куда ни пойду, что ни делаю, все о тебе вспоминаю, о тебе думаю. Со мной ты везде и всегда. А ты меня любишь по-старому?
— Катрите! Еще спрашиваешь? — дивился Пятрас, снова прижимая ее к себе и целуя губы и щеки. — Я ума лишился, места себе не нахожу, без тебя жизнь мне не мила. Зачем я тебя одну оставил!
Успокоившись, они начали беседовать — прежде всего о том, что особенно его заботило: зачем она пошла в поместье, как обращается с ней Скродский? Катре убедила его, что иначе не могла. Рассказала, как Скродский к ней пристал, а она ему расквасила нос. Пятрас и смеялся, как ребенок, и испытывал ожесточение против пана. Еле уговорила его Катрите, что теперь ей уже не грозит опасность: паненка и Агота взяли ее под свою опеку. Рассказала, что пан не ладит с дочкой, все запирается с Юркевичем, раскладывает бумаги, планы и советуется насчет земли.
Пока они разговаривали, на поляне смолкла музыка. Хотя праздник был братанием панов и мужиков, но стоило затихнуть оркестру, как паны удалялись к себе на лужайку, а деревенская молодежь собиралась особняком. Придумывали всякие игры, кто поголосистее, обсуждали, что бы спеть. Адомелис Вянцкус бегал взад и вперед, затевая тут игру, а там — песню.
Катре расспрашивала Пятраса, как ему живется у дяди.
— Дядя богат, жизнь там не такая, как у нас, горемычных барщинников, — стал рассказывать Пятрас.
Он описал избы дяди и его соседей, светлицы с выскобленными полами, с большими окошками, зелеными ставнями и белыми трубами над крышей, хлева с удойными коровами, жирными волами и откормленными лошадьми, амбары, полные всякого зерна, клети, где в глубоких закромах не переводятся рожь и пшеница, а на стенах развешана всякая одежда, и в пестрых сундуках сложено приданое дочерей — куски тончайших холстов, ручники, передники и шелковые платки, доставленные купцами из самого Караляучюса — Кенигсберга.
Незаметно для себя, Пятрас еще приукрашивал это житье, словно читая сказку про далекий, неведомый край. Может, сам он мечтал о такой светлой жизни для себя и Катрите, а может, хотел показать, до чего она ему дорога, коли при всех этих богатствах он выбрал ее, простую крепостную девушку.
А Катре, будто угадывая его мысли, все расспрашивала со скрытой печалью:
— А девушки там красивые? Пышно наряжаются?
— Да, Катрите. Нарядно одеваются, в кожаных туфельках в костел ездят, повязываются шелковыми косынками, на шее носят янтари. Тяжелую работу не делают — на то у них работницы.
Тяжко вздохнула Катрите, вспомнив свое житье у сурового и бедного отца. И даже усомнилась:
— Никак сказку мне рассказываешь, Петрялис, про царевен-королевен, не про деревенских девушек.
И, словно откликаясь на их разговор, с той стороны поляны прозвучала песня:
— Адомелис! — подумал, прислушавшись, Пятрас. — Этот всегда отгадает, что и когда запеть.
А песня продолжалась:
Катре несмело положила руку на жесткую ладонь Пятраса:
— Может, нехорошо, что ты меня полюбил, Петрялис. Приглянулся бы какой-нибудь дочке королевского богатея. Был бы ты счастлив, славно поживал, по высоким светлицам хаживал.