— Так не отберет Скродский землю? — крикнул кто-то из толпы.
— Не отберет! — утверждал Норейка. — Сурвила жалобу напишет губернатору, а то и министру в Петербург!
А Бальсис повторял, что крестьяне вправе получить ту землю, которую обрабатывали в день обнародования манифеста.
— Так как же завтра? Явимся в поместье? — спросил другой.
— Коли землю не отнимет, нечего и являться, — отозвался третий.
А Норейка, поддержанный Бальсисом, закричал, что идти в поместье нужно:
— Пойдем все как один! Пусть не думает пан, будто от своей земли отрекаемся. Пускай видит, что кровью своей ее отстоим, головы за нее сложим! И пан Сурвила так сказал. Ему легче за нас заступаться, коли мы сами противимся. Идите завтра, говорит, в поместье всем скопом. Не только отцы, но и молодые. И бабы, говорит, тоже! Кричите, что не откажетесь от полей, которые вами вспаханы, что никакой бумаги сами не подписывали и другому никому не поручали.
Но Григалюнене, как ей ни хотелось пошуметь у панских хором, боязливо вспомнила апрельские розги:
— А не призовет ли Скродский солдат?
— Не призовет, доподлинно не призовет, — успокаивал ее и всех опасающихся Пятрас. — Так и пан Сурвила уверяет. Скродский и его советчик не по закону все делают. Хотят нас припугнуть и землю обменять — будто с нашего согласия. Могут они, говорит пан Сурвила, неправильные бумаги составить, попытаются суд на свою сторону перетянуть, но помощи у властей не запросят. На сей раз сами поберегутся.
Немного оказалось таких, кто бы задумался — не лучше ли покориться панской воле и перебраться в Заболотье? Уж и Григалюнене подстрекала идти поголовно завтра в поместье и кричать — не отдадим, мол, земли! Так думали почти все мужчины.
— Теперь мы не одни, — толковали они. — Молодой пан Сурвила за нас. Ему законы известны. Спрашивал насчет панских инвентарей. А Дымшяле рассказывал, как в одном поместье панам туго пришлось, когда выплыли всякие их неправды и своеволия.
— И ксендз Мацкявичюс заступится, — подбадривали другие. — Все твердит: кто на какой земле трудится — его та земля! Не придется и выкупа платить.
Не один снова вспомнил о дочери пана Скродского:
— И паненка не позволит отцу солдат призывать. Она нас от ката Рыжего вызволила! И приказчику рога обломала! И Пшемыцкого взнуздала!
Значит, завтра все как один в поместье!
В субботу под вечер Скродский с Юркевичем на веранде раскуривали трубки и еще раз просматривали планы имения, составленные землемером по их указаниям. Скродский был доволен. После присоединения шиленских полей из земель поместья легко будет выкроить участок, пригодный для фольварка в приданое Ядвиге.
— Еще лучше, — рассуждал помещик, — у шиленцев забрать и усадьбы, а их с постройками выдворить в Заболотье.
Но Юркевич убеждал, что к усадьбам пока незачем прикасаться:
— Через год-другой и сами переберутся — увидят, насколько обременительно, когда поле далеко от жилья.
А мы им за усадьбы добавим земли в Заболотье и посулим лесу на льготных условиях.
Хорошо распланирована земля Палепяй, Юодбаляй и Карклишкес. Здесь споров выйдет поменьше — все остается на месте. Но и тут хитро придумал юрисконсульт. В одном месте в крестьянские земли вклиниваются помещичьи поля, а в другом — мужицкие полоски заходят на поля поместья. И с дорогами и проездами хлопам будет трудно, а тем паче — с выгонами и кормами. Без поместья им не извернуться. А за все это и впредь помещик получит немало дешевых отработочных дней.
Скродский удовлетворенно взирает на планы и слушает пояснения Юркевича. Все прекрасно, но позволят ли мужики столь явно себя околпачить?
— Заметят, к чему такая планировка ведет, и откажутся подписать грамоты, — сомневается помещик.
Юрист хитро щурится:
— Напрасные опасения, милостивый пан. Хорошие и дурные стороны подобной планировки скажутся только со временем. В натуре не все так сразу бросается в глаза, как здесь на бумаге. Да и я вам указываю то, что понятно далеко не всякому. Нам важно прежде всего управиться с Шиленай. Посему следует поступать тонко и тактично. Однако куда же пропали эти шиленские баламуты?