Улучив момент, Пшемыцкий шмыгнул за дверь, Агота сама с ними справится.
На другой день утром повозка с двумя жандармами, тремя стражниками и войтом, глубоко увязая в грязи, снова появилась у Бальсисова двора. Рядом скакал верхом управитель. Злой с похмелья, всклокоченный, как ястреб, вахмистр накинулся на выходящего из хлева старика:
— Говори, где сын, черт вас дери, проклятая сволочь!
Старик нисколько не испугался, только словно удивился:
— Да ведь старшего, Пятраса, вы, господа, вчера заарестовали и увезли. Младший, Винцас, в кузню ушел сошник затачивать, а меньшой, Микутис, где-то по селу шлендрает. Как вернется — велю овец в поле гнать.
Понапрасну неистовствовал жандарм, топал, совал кулаками в нос — Бальсис упрямо твердил все то же, беспомощно разводя руками.
— Обыскать, — приказал вахмистр.
Двое стражников остались караулить избу с улицы, а вахмистр, становой, жандарм Палка и войт отправились делать обыск. Облазили сушильню, гумно, хлева, навес и, ничего не обнаружив, ворвались в хату. И здесь ничего не нашли. Ввалились в светлицу. С первого взгляда можно было убедиться, что и в светелке ничего нет. Но жандармы принялись обнюхивать все углы. Заглядывали под кровать, приподнимали подушки, вытащили ящики из столика, потом в углу наткнулись на книжную полочку. Глаза у жандармов загорелись. Литовские книги! Не революционные ли? А нет ли прокламаций, для подрыва основ самодержавия и православия?
Вахмистр и становой с помощью войта стали выяснять содержание книжек. "Календарь, или месяцеслов, хозяйственный", составленный Л. Ивинскисом. Ого, целых десять штук. Печатать дозволено… А это что? "Песни светские и духовные", составленные ксендзом Антанасом Драздаускасом. Когда печатано? В 1814 году?! Ветхая книжонка. Все бросаются искать магические слова "Печатать дозволено", но ни в начале, ни в конце их не находят. Что за содержание? Песнь о сиротах, Кукушечка, Заяц, Осень, Девичья участь, Дрозд — всего девять песен и два псалма. Вахмистр, усомнившись, велит войту кое-что почитать. Тот листает замусоленные, пожелтевшие страницы и замечает: некоторые строфы сбоку отчеркнуты ногтем. Прочитывает вслух эти места:
— Ясно! — вскрикивает вахмистр. — Подстрекательство против господ! Знаем мы этих сиротинок и кукушечек. Цензурой не дозволено. Приобщить! Продолжаем.
Вот писанная от руки тетрадка с песнями. Бдительность жандармов возрастает. Что за песня? "Хозяйственная". Ничего… "Вот уж снег убежал" — ничего. А дальше что? "Эх ты, Доминик"… Какой такой Доминик?
— Читай! — приказывает вахмистр войту.
Что-то не то… Вахмистр со становым заглядывают через плечо войта, напряженно следят за чтением. А вот и последняя строфа:
Темное дело… Подозрительное. Шляхта, поместья, управитель, приказчик… В кого метят? В доверенных людей имения! Мужиков против помещиков восстанавливают. "Под розгами"… О-о!.. Влепим мы тебе и розгой и плеткой! Не "как дитя, зальешься", а теленком замычишь!
— Приобщить! — командует вахмистр. — Продолжаем.
Дальше — "Ворон". Все впиваются в эту песню, Тут что ни строфа — самая явная крамола:
А заключение — еще пострашнее:
Вахмистр и становой обалдело и возмущенно переглядываются. В первый раз видят они нечто подобное.
— Возмутительная песня, — отзывается становой.
— Не только возмутительная, а прямо — мятежная, революционная, — внушительно поправляет вахмистр. — Приобщить и беречь как зеницу ока!
Потом накидывается на перепуганного старика Бальсиса: