Обед пан Скродский распорядился подать в столовой. Агота со всеми слугами работала не покладая рук, приводя в порядок запущенную комнату. Давно не принимал у себя гостей пан Скродский. Не очень он был рад и сегодня. Тоже гости… Исключение разве что полковник Скворцов да еще его адъютант. Долго колебался пан, звать ли к столу вахмистра Федорова и управителя. Юр-кевич посоветовал — пригласить. К закуске пан велел подать старку, а к обеду вина — белого и красного. Гости развеселились. Скворцов заверил Скродского, что после реформы дела в поместье пойдут наилучшим образом — крестьяне, получив соответствующее внушение, станут покладистыми при заключении договоров. Юркевич поддержал полковника. Но помещик сохранял сдержанность. Скворцов провозгласил тост за его императорское величество государя Александра Второго. Все выпили стоя. Полковник разоткровенничался и рассказал не один поучительный случай из своей практики по усмирению мужиков в различных частях Литвы.
А кучер Пранцишкус присматривал за конями гостей. Выйдя на крайнее гумно, он услышал странный шум за стеной, под навесом. Орало, свистело, ухало несколько мужских голосов. На минуту они притихли, и вдруг вырвался пронзительный женский вопль. Потом завопил мужчина; проклятия, крики, стоны — все смешалось в кромешный, непонятный гул. Там трудился Рубикис с подручными. Пранцишкус послушал, стиснул кулаками виски и, уходя, прошипел слова песни, слышанной от Пятраса Бальсиса:
Пятрас Бальсис, возвращаясь поздно вечером, недалеко от поместья Багинай свернул с дороги и зашагал прямо вдоль лугов, по зарослям ольхи и ракиты. Он спешил убедиться, что там произошло в Шиленай. До Пабярже уже долетела весть: Скродский вызвал войска — пешие и конные. Что творилось в Шиленай, страшно и сказать! В людей стреляли, саблями рубили, а потом всех пороли. Даже в Карклишкес слышны были вопли!
Сердце Пятраса разрывалось от тревоги за Катре. Неужели и она угодила в когти панского палача? Мысли стали мешаться в голове, и Пятрас пустился чуть не бегом. Уже почти стемнело, и только благодаря вечерней заре еще можно было различать предметы и тропинку, петляющую среди кустарников.
Внезапно Пятрасу показалось — кто-то идет навстречу. Он отошел за ракиты, чтобы зря никому глаз не мозолить. Незнакомец приблизился, и Пятрас к своему изумлению и радости узнал Пранайтиса.
— Юозас! Ты откуда? — крикнул он, выходя на тропинку. — Почему перевязанный?
— Я из самого пекла, братец, — невесело сострил Пранайтис. — Вырвался из лап дьявола. Голову только поцарапали. Пустяки! Хорошо, что тебя там не было. Не всякому так повезет, как мне. Присядем тут с краешка, расскажу.
Друзья уселись под кустиком, и Пятрас услышал все. Да! Были солдаты. Пехотная рота и драгунский эскадрон. Стреляли только для острастки, саблями не рубили. Но выпороли многих, а забияк угнали в поместье; там их будет судить сам пан, а наказывать — Рубикис. Отобрали и его, Пранайтиса, но удалось сбежать. Пятрасова брата и сестру и еще других высекли. Катре не тронули. Пятраса это не успокоило. Он догадывался, почему Лиходеи не били Катрите: Скродский бережет ее для себя. Противоречивые чувства и сомнения кипели в сердце Пятраса.
— Как тебе сдается, Юозас, — допытывался он, — оставит Скродский Катрите в покое или к себе в логово потащит?
Пранайтис думал, что барин не откажется от красавицы Кедулите, но, не желая растравлять сердце товарища, ответил успокоительно:
— Пока что не тронет. И без того он людям в печенку въелся.
— Дай мне только найти пристанище понадежнее. Тогда этому блуднику до нее не дотянуться, — грозно проговорил Пятрас.
— Твое счастье, что дома не был. Схватили бы тебя — всему конец.
Бальсис опустил глаза.
— Может, и так… А мне, знаешь, совестно, что не был я с вами. Будто струсил и нарочно ушел. Эх, хоть бы и отодрали… Всех так всех!
Пранайтис утешал Бальсиса и сам радовался, что благополучно ускользнул. Кому какая польза, если бы их обоих выпороли или в рекруты сдали?
— Мы с тобой — вольные и невредимые, еще покажем, на что мы способны! — погрозил кулаком в сторону поместья Пранайтис.
— Что ж ты собираешься делать? — спросил Бальсис, почуяв в словах товарища не только пустую угрозу.