Эти рассуждения разбогатевшего королевского крестьянина Мацкявичюс выслушивал с двойственным чувством. Он, Мацкявичюс, жаждет лучшей доли для людей. Готов для этого все силы отдать. Но какой должна быть эта лучшая жизнь и как ее достичь? Добивается такой жизни и королевский Антанас Бальсис. Мечтает разбогатеть, арендовать фольварк, торговать, детей отдать в учение. И в то же время опасается, как бы не получили землю бобыли, а то не станет дешевых батраков, работниц, пастушат.
А он, Мацкявичюс, хочет улучшить жизнь всем — и королевским, и барщинникам, и бобылям, и батракам, и работникам. Как это примирить? С чего начать — Мацкявичюсу ясно: освободить край, восстановить свое государство, свергнуть царское и панское иго! Землю дать всем, кто захочет ее обрабатывать. Всех объединить в борьбе. А потом жизнь потечет по новому руслу. Конечно, и тогда будут недовольные. Что ж, пусть продолжают борьбу. Но они, нынешние, свое дело сделают.
А что думает этот королевский о восстании?
— Да, отец, — одобряет ксендз. — Царская и панская власть людей по шерстке не гладит. Обкарнает ваши поля, за землю уплатите выкуп в три раза дороже, чем она стоит. У панов поместья останутся. На товары наложат пошлины и акцизы, школ не дадут, будут преследовать тех, кто поученее. Все это знают, потому власть ненавидят. Восстание поднимется, отец. Как полагаешь, ежели бы и нам за оружие взяться?
— Всем так всем, — поддержал Бальсис. — Только чтоб не вышло, как в тридцать первом. Тогда паны все напортили.
— Нет, теперь так не будет. Восстанут все крестьяне. А как начнется — отпустишь, отец, своих сыновей?
— Будто они меня спросят! Юргис пойдет. И теперь ворчит на целый свет. И Миколас тоже. Все образованные, говорят, пойдут. Миколас прошлым летом приезжал, все против власти разговаривал. Мол, надо Речь Посполитую восстановить, тогда и Литва добьется вольности, школы свои будут, а в Вильнюсе верситет. Не придется по Петербургам да Киевам слоняться. А в этом году и в письмах то же пишет.
— А как другие соседи? Все ли за то, чтоб против царя восстать? — допрашивает Мацкявичюс.
— Не все. Нет единого духа. Скажем, Зубрис — и слушать не хочет. Дескать, царь панщину отменил, выкупим землю и заживем припеваючи. К мятежу-де кто подбивает? Паны. А зачем? Панщину вернуть. Всяких теперь толков наслушаешься. И не один Зубрис. И Пальшис, и Лапкус, и Келюс, и другие.
Помрачнев, слушает Мацкявичюс. Да, нелегко поднять крестьянина на восстание. Особенно, если тот зажиточный. Обнищавших поднимают плетки приказчиков, розги кнутобойцев, жандармские и драгунские экзекуции. А этих пробудит разве только сознание, просвещение.
С поля вернулся Юргис, хозяйка позвала к обеду. Почтительно пропустив вперед ксендза, все собрались в избу.
Пятрас сел за стол конфузливо, неуверенно. Все казалось ему непривычным, чуждым. У них, в Шиленай, изба курная, стены почерневшие, пол глинобитный, окошки крохотные, в две балки, из кусочков закопченного стекла, скрепленных лучинками, — на ночь их закрывали досками. А тут изба сверкала, как стеклышко. Чистые, струганые стены, дощатый пол, большие окна из шести сплошных стекол, в углу большая беленая печь, сложена иначе, чем у них. Скорее похоже на ксендзовский дом, чем на мужицкое жилье.
Он отодвинулся, чтобы пропустить ксендза. Возле ксендза сели старики Бальсисы, напротив, на приставной скамье — Юргис, Эльзите, Пранукас. Пятрас пододвинулся к дяде.
Подавала работница Морта. Выглядела она проворной, сметливой и пригожей. Простой наряд — посконная рубаха, пестрядинный лиф, клетчатая, потертая юбка — ничуть не умалял ее привлекательности. Она поставила большую миску забеленной похлебки, положила ложки и сама села с краю, возле Пранукаса.
Сначала молодежь стеснялась ксендза, но он находил для всякого доходчивое слово, хлебал крупяную похлебку из общей миски и вел себя, как старый знакомец или родич. Потом Морта принесла горячее, дымящееся мясо. Все брали руками и ели с хлебом. Хозяйка пододвинула ксендзу предусмотрительно приготовленную белую тарелку и вилку. Но он вытащил из кармана нож, открыл его и, ткнув в кусок мяса, усмехнулся: