На сей раз помещик был в отличном настроении. Уборка шла быстро, в комнате дочери он заметил эту русоволосую девицу. Забравшись на подоконник, она протирала верхние стекла. Как эта поза пластически обрисовывала изящество ее стана! Прекрасная выйдет горничная!
— Прошу садиться, — повторил пан, указывая на кресло у маленького столика.
Мацкявичюс оглянулся, пододвинул стоявший поодаль стул, удобно уселся.
— Табаку или сигару? — предупредительно подтолкнул к нему две коробки помещик.
Но ксендз привык к собственному куреву. Он достал меховой кисет, набил трубку и начал искать по карманам кремень. Пан Скродский услужливо подал спичку. Потом брезгливо отвернулся: как воняет ксендзовская трубка!
Помещик ощутил первое, пока еще легкое раздражение. Ксендз держал себя холодно, видно — упрямый и наглый. Разговор предстоит не из приятных… Придется употребить весь свой авторитет. А если прибегнуть и к юридическим аргументам? Пан звонит лакею:
— Мотеюс, попроси сюда пана Юркевича! — и поясняет Мацкявичюсу: — Это мой юрист. Наша беседа, ксендз, может коснуться некоторых правовых аспектов, которые потребуют совета юриста. Вы не возражаете, ксендз Мацкявичюс?
— Не возражаю, — кратко обронил ксендз, пуская клубы вонючего дыма.
Вскоре явился юрист и, поздоровавшись с Мацкявичюсом, занял место рядом с ксендзом. Тогда заговорил помещик:
— Я пригласил вас, ксендз Мацкявичюс, чтобы выяснить, а тем самым и наладить наши добрососедские отношения. Согласитесь, они оставляют желать лучшего.
— Оставляют, — как эхо, повторил Мацкявичюс.
Нервы пана Скродского снова напряглись, но он сдерживается:
— Я унаследовал древнюю традицию рода Скродских — верность церкви, религии и надлежащее почтение к ее служителям.
В голосе пана зазвучала нотка горделивого пафоса, Мацкявичюс слушает бесстрастно и не делает поклона, как этого требовало бы хорошее воспитание и вежливость. После краткой паузы помещик продолжает:
— В имении Багинай издавна приказано управителям, войтам, приказчикам, десятским следить, дабы крестьяне каждый праздник посещали богослужения, слушали проповеди и по крайней мере дважды в год ходили к исповеди. Мой покойный отец за непосещение храма требовал двух дней барщины, а за уклонение от исповеди наказывал пятнадцатью розгами.
Мацкявичюс курит трубку и не изъявляет ни благодарности, ни одобрения. Голос пана Скродского незаметно повышается, звучит уже резче:
— Но мне необычайно трудно поддерживать фамильную традицию, если слуга церкви поступает по отношению ко мне нелояльно, унижает в глазах крестьян, подстрекает их против меня, вмешивается в мои личные дела и в дела моей семьи. Вы, конечно, догадываетесь, ксендз Мацкявичюс, что этот нелояльный служитель церкви — вы сами!
— Да, это я, — холодно, спокойно подтверждает Мацкявичюс.
— И не требуете фактов, подтверждающих подобное обвинение? — растерянно вопрошает помещик.
А ксендз перестает сосать свою трубку и, вперив в пана Скродского серые глаза, дает странный ответ:
— Я помогу вам, пан Скродский. Факты? Извольте. Когда я приехал в эти края, прежде всего в Крекенаву, а потом — в Пабярже, то увидел, что у вас в поместье, пан Скродский, жизнь крестьян — самая невыносимая. Попросту говоря, вы и ваши слуги обращаетесь с крепостными, как со скотом. Я по этому поводу не мог молчать, растолковывал людям обиды, им причиняемые, и их права.
— Иными словами, подстрекали против меня! Прошу отметить, пан Юркевич, — обращается пан к юристу.
— Мог ли я молчать, когда вы, пан Скродский, бесчестили девушек и женщин?! В прошлом году одна из-за этого руки на себя наложила. Теперь я обращаюсь к пану юристу: что говорят об этом право и закон? Я знал, что здесь тщетно было бы добиваться правосудия, и сам учинил над вами, пан Скродский, суд в присутствии множества людей. Я проклял вас во имя всех божеских и человеческих законов. Можете и это отметить, пан юрист.
С перекошенным лицом, поникнув в кресле, краснея и бледнея, выслушивает пан Скродский страшные слова, А ксендз поднимается и, постукивая трубкой по спинке стула, повышает голос:
— Вам это причинило неприятности, но тем не менее вы не отказались от своих привычек. Вы, пан Скродский, наметили очередную жертву. Знаете, кого я имею в виду? От меня не скроетесь. Мой священный долг — воспрепятствовать вашим бесчестным поползновениям и спасти от них молодых девушек.