Степан не сомневался в том, что на свадьбе должно произойти чрезвычайное, исторически поворотное событие, и нетрудно было догадаться какое.
Теперь необходимо получить убедительное письменное доказательство намерений заговорщиков.
Случай представился.
В самом конце сентября, в один пасмурный осенний вечер, ровно за три недеЛи до кобринской свадьбы, Степан, наконец, получил то, чего так долго ждал.
В тот день князь Михаил Олелькович находился в дурном настроении и с утра пил. Разумеется, в компании любимых придворных, первым из которых, к зависти остальных, стал теперь Степан.
К вечеру князь устал и дал понять гостям, что хочет остаться один.
Все потихоньку разошлись.
Степан удалился в опочивальню, которую князь выделил в своем слуцком замке любимому фавориту.
Однако князь не спал — свечи в его рабочем кабинете горели, и Степан рискнул.
Осторожно приоткрыв дверь, он заглянул в кабинет.
Князь Михаил Олелькович, одетый в самое нарядное платье, которое он надевал, лишь когда отправ^ лялся на прием в королевский дворец, стоял перед большим зеркалом из тонкого листа отполированного серебра и, глядя на свое отражение, что-то говорил, размахивая одной рукой и заглядывая в какой-то лист бумаги, которую держал в другой.
Степан нарочито покашлял, чтобы привлечь внимание князя.
Олелькович обернулся и очень обрадовался:
— Степан! Ну и молодец! У тебя нюх, как у гончей! — Он громко расхохотался. — Я как раз хотел за тобой послать! Ну-ка выпьем, и я тебе кое-что покажу!
На столе стоял большой восточный серебряный сосуд, и Олелькович налил из него себе и Степану.
— Живая вода! — воскликнул он и осушил кубок.
Степан едва не поперхнулся от жгучего, очень крепкого напитка, но выпил.
— А теперь смотри и слушай!
Олелькович заглянул в бумагу, которую положил на стол, и теперь Степан увидел, что это была страница, грубо вырванная из какой-то старинной книги.
Олелькович встал в позу и торжественно начал:
— Мы, Михайло Олелькович, Божьей милостью великий князь литовский, и польский, и русский, и жмудский, и прочая, и прочая, жалуем тебя, дворянина и слугу моего званием… Ну, Степан, — вдруг выйдя из роли, спросил он просто, — каким званием тебя пожаловать?
—Не знаю, — смутился Степан. — О! Может, стольником?
—Правильно! Стольником — то бишь тем, кто помогает мне сидеть за столом, — расхохотался своей шутке Олелькович. — Отлично! Все! Слушай!
—…и прочая, и прочая, жалуем тебя, дворянина и слугу моего, званием нашего стольника, а ты чтобы служил нам в том звании честно и прямо!
Степан бросился на колени и со слезами на глазах поцеловал Олельковичу руку:
— О князь! — вскричал он, — как я хочу дожить до того дня, когда все это станет правдой! Позволь, я налью тебе, как благодарный раб, вознесенный тобой, истинно великим князем, на такие высоты!
Степан вскочил, ловко наполнил кубок, поставил на поднос и, стоя на одном колене, подал князю.
Польщенный Олелькович, наслаждаясь игрой, залпом выпил кубок.
— Налей еще, да и себе тоже! И ничего не бойся!
Скоро все так и будет!
Новоиспеченный стольник наполнил оба кубка, и когда Олелькович, задрав голову, опрокидывал свой, Степан незаметно выплеснул за открытое окно содержимое своего.
Князь Олелькович хмелел на глазах, и Степан понял, что его час пробил.
— Ах, князь, — сказал он, — сделай меня счастливым —повтори это сладкое пожалование еще раз! Или нет, нет, умоляю, сделай другую милость — напиши, — он схватил со стола чистый лист, вложил князю в руку гусиное перо и подвинул флакончик с краской. — Это будет так замечательно: «Мы, Михайло Олелькович…» Я умоляю тебя о счастье увидеть это на бумаге… Но сперва…
Степан молниеносно наполнил очередной кубок и поднес князю. Князь крякнул, выпил, отрыгнул и взял в руку перо.
— Ты прав, Степан, ты совершенно прав… Мне надо привыкать к письменным пожалованиям…
Он склонился и начал выводить слова. Степан подсказывал текст, читая его с вырванного из книги листа, и мысленно твердил: «Скорее, скорее…»
Написав слова «званием стольника», Олелькович вдруг остановился и тупо уставился на Степана.
— А что это я делаю? Ты че, Степан? Ты хочешь меня под монастырь подвести? Ишь, хитрец! — прищурился внезапно протрезвевший Олелькович.
Степан побледнел и открыл было, рот, чтобы возразить, но Олелькович вдруг дружески хлопнул его по спине и расхохотался.
— Или ты не знаешь, сукин сын, что я сам как великий князь ничего писать не буду! У меня на то дьяки есть! Ты понял, осел! А я… Я… Я только подписывать буду… Вот так!