Тем не менее он не оставлял своего песенного творчества и по вечерам, когда смолкали пушки, пел собравшимся у огромного костра обитателям Медведевки и пришлым московским пушкарям и воинам, занимавшим оборону на берегу вдоль реки.
По вечерам они любили заглядывать на огонек и при случае подкармливали своими воинскими припасами разбухшее население Медведевки, которое ввиду войны с трудом собрало лишь половину урожая хлеба и только часть овощей из вытоптанных людьми, лошадьми да пушками полей и огородов.
Чтобы поддержать людей в трудное время, отец Мефодий задумал поднять их боевой дух чтением. Среди большого числа книг, привезенных им с собой и доставленных по его заказам позже, у него оказался список весьма популярного в то время «Поучения» Владимира Мономаха. И вот отец Мефодий стал каждый день после заутренней службы по часу читать своим прихожанам под грохот пушек поучительное завещание давно усопшего киевского князя. Это произвело на Генриха такое огромное впечатление, что он тут же написал балладу, использовав в ней те слова «Поучения», которые особенно пришлись ему по сердцу.
Лив Генрих впервые исполнил эту балладу в самом начале октября в относительно еще теплый вечер, перед внезапно начавшимися на следующий день морозами, и волей судьбы этот вечер оказался последним перед последовавшим затем целым рядом трагических событий, навсегда изменивших уклад жизни трех породнившихся семей, живущих на берегах Угры.
Смерти не бойтесь, дети,
Она приходит лишь раз —
И никому на всем белом свете
Неведом той встречи час.
Войны не бойтесь тем боле,
Раз уже смерть нипочем.
Сражайтесь за волю во чистом поле,
Не расставаясь с мечом.
А зверя не бойтесь подавно —
Охота нам в радость дана.
Пируйте разгульно, лихо и славно
И кубки пейте до дна!
Назад не глядите с тоскою,
Гордо смотрите вперед
И дело свое исполняйте мужское,
Как вам Господь пошлет!
Баллада всем понравилась, и Генрих был вне себя от счастья, только грусть Настеньки портила ему удовольствие.
— Скажи, милая госпожа, что я могу сделать, чтобы твое лицо озарилось улыбкой?
— Не знаю, — сказала Настенька и добавила:
—Я почему-то так скверно себя чувствую… Мне чего-то хочется, не знаю чего… Вот я бы, пожалуй, съела клюквы с медом…
— Мед есть у бортника Якова, а клюквы я тебе сам лично на рассвете свежей насобираю! Завтрак из меда с клюквой будет ждать тебя после пробуждения! — поцеловал ей руку Генрих.
— Спасибо, Генрих, ты очень мил. А я не знаю, что со мной… Что-то мне давит постоянно… Где-то вот тут, — она обхватила руками голову. — Как обруч какой-то… Больно…
— Бедняжка, как мне тебя жалко, — погладил ее по голове Генрих. — Слушай, по-моему, у тебя жар… Ну-ка давай сейчас же позовем Надежду Неверову, пусть она тебя посмотрит…
…Лив Генрих хорошо знал, где растет клюква, и хотя вполне можно было поручить это простое дело любой девчонке из медведевских или бартеневских, у него, кроме непосредственного желания доставить Настеньке удовольствие, была еще одна причина. Генрих очень любил по утрам ловить рыбу собственноручно изготовленной удочкой из орешника с леской из плетеного конского волоса и главной ценностью — железным крючком, выкованным еще в детстве дедом в родной ливской деревне, задолго до того, как они с отцом отправились трудиться на конюшню в замок генерала Шлимана. Генрих никогда не расставался с этим крючком и, когда поселился на Угре, был в восторге от возможности каждый рассвет проводить на берегу с удочкой. Правда, с тех пор, как там начались военные действия, ни о какой рыбалке на Угре не могло быть и речи, но и тут Генриху повезло.
После переезда в Медведевку он вскоре обнаружил неподалеку в лесу тайное озеро — то, на котором когда-то прятал Медведев своего коня Малыша, когда искал лагерь Антипа.
Никаких войск вокруг не было, пушечная пальба с берегов Угры еле доносилась, а рыбой заброшенное озеро просто кишело. Именно там на его заболоченных берегах и росло много клюквы.
Таким образом, на рассвете следующего дня, забросив удочку на живца (пойманного у самого берега шляпой) и привязав ее покрепче к дереву, Генрих отправился за клюквой. Вскоре его широкополая шляпа послужила ему вторично, на этот раз в качестве лукошка, и, вернувшись обратно с полной шляпой клюквы, он увидел свою удочку, которая дергалась так, что с деревца, к которому он ее привязал, едва не слетели все пожелтевшие листья.
Огромная щука попалась на крючок, и через полчаса Генрих гордо шагал по лесной дороге, держа в одной руке шляпу, полную клюквы, а в другой — щуку на ветке, продетой сквозь жабры, причем рыба была такого размера, что ее хвост тащился по земле.