– Конечно, они, – хмуро сказал прокурор. – Я всегда был в этом убежден. Но продолжайте, Таисия Игнатьевна, прошу вас.
– Так вот, это немного запутало карты, а потом, как вы знаете, был убит Смолянков. Тут-то и начинается самое интересное. Тело обнаружил профессор Семенов. Казалось бы, это сразу бросает на него подозрение. Ан нет! Смолянкова убили за несколько часов до того, как профессор вместе с Рубцовой и Брянцевым переправились на пароме на тот берег, где убили Смолянкова. Но может быть, Василий Кузьмич переправился туда раньше? Твердого алиби на эти часы у него не было. Но возникает вопрос: как он добрался до того берега? Брода на реке нет, на пароме его бы запомнили, плавать он не умеет, все деревенские лодки были проверены, никто не переправлялся. Я зашла в тупик. Профессор на тот момент с психологической точки зрения казался все более подходящей кандидатурой на роль убийцы. Но доказать, что он убил Смолянкова, даже логически объяснить, как он это сделал, я не смогла и вернулась к рассмотрению других кандидатур.
– Очень интересно, – подался вперед Дудынин. – И каких же?
– В первую очередь – Рубцова. Мне Юлия Николаевна показалась женщиной замкнутой, точнее, я бы сказала зажатой.
– Очень интересная характеристика, – проговорил Ермолкин. – Продолжайте, пожалуйста.
– Итак, я начала размышлять, подходит ли Рубцова на роль убийцы? Ответ: не исключено. Она знала про скальпель в чемоданчике профессора, кроме того могла иметь свой.
– Свой скальпель тайно мог иметь любой житель деревни, – прокомментировал Попов.
– Вы правы, Кирилл Александрович, но все же я начала рассматривать тех, кто мог иметь его с большой вероятностью.
– И что же, долго вы подозревали Рубцову? – это спросил Скворцов.
– Да, довольно длительное время. После убийства Смолянкова она стала одной из главных подозреваемых. Она могла переплыть реку, у нее не было алиби на время убийства.
– Но не было и мотива, – заметил Попов.
– А у кого он был? – парировала Сапфирова. – Нет, Кирилл Александрович, так подходить к этому вопросу нельзя. Сейчас я объясню, что рабочий мотив был у меня – маньяк, человек с психическими отклонениями. Но возвращаюсь к Рубцовой. Она вела себя как обычно, ничего подозрительного. И все же в ее спокойствии, определенном равнодушии сквозила скрытая сила, уверенность, что ли. Только вот вектор этой уверенности мне был неясен. Оставив вопрос о Рубцовой открытым, я перешла к доктору Брянцеву. В отличии от Рубцовой и Семенова, Брянцев не первый год жил в Копейкино. Он тоже врач и тоже не имел алиби на момент обоих убийств. Тут еще начинал вырисовываться любовный треугольник: Семенов, Брянцев и Рубцова. Мне было не очень понятно, отдает ли Юлия Николаевна предпочтение кому-нибудь из этой компании и если да, то кому?
– А разве это было важно? – спросила Авдеева. – Я имею в виду, как это могло быть связано с убийствами?
– Мы ничего не знали о мотивах убийств, – ответила Сапфирова. – С ними могло быть связано все, что угодно. В любом случае это было важно, чтобы разобраться в характерах наших медиков, в их взаимоотношениях.
– Ну и как, психологически Брянцев похож на убийцу?
– Мне показалось, что нет, Кирилл Александрович. Но я должна была рассмотреть и его кандидатуру.
– Мне лично он не понравился, – продолжил Попов. – Знаете, бывает немотивированная антипатия.
– Бывает, – сдержано согласилась Сапфирова.
– Мне пришло в голову, что у него мог быть другой скальпель, а старый он мог показать для отвода глаз.
– Ну, вы изобретатель, – улыбнулся прокурор.
– Вспоминая Тишкину и Сорокина, становишься Кулибиным, – возразил Попов.
– Слушайте, не перебивайте Таисию Игнатьевну, – вмешалась журналистика.