– Извините, – сказал Попов.
Таисия Игнатьевна сделала большой глоток чая и тщательно прожевала вафлю.
– Николай Александрович Брянцев теоретически мог убить Смолянкова. Но рассматривая названный мною мотив, в высшей степени странно предположить, что маньяк кто-то из местных жителей, а Брянцев не первое лето отдыхает в Копейкино. Закономерен вопрос: если маньяк не приезжий, почему он стал действовать именно сейчас?
– Можно, Таисия Игнатьевна? – поднял руку Попов.
– Конечно, Кирилл Александрович.
– У Брянцева как раз есть мотив. Он мог знать, что профессор и Рубцова приедут в Полянск.
– Откуда? – перебил его прокурор.
– Не знаю, но они же знакомы, – заторопился Попов, опасаясь, что его снова прервут. – Так вот, он мог начать убивать именно сейчас, чтобы бросить тень подозрения на профессора.
– Боюсь, вы не поняли, Кирилл Александрович, – покачала головой Сапфирова. – Ваша логика работает, когда речь идет о нормальном убийце и логичном мотиве. Но что же маньяк станет вдруг убивать, то есть его маниакальность проявится именно в тот момент, когда приедут профессор и Рубцова? Вы, Кирилл Александрович, требуете от маньяка нормальной логики.
– Я понял вас, Таисия Игнатьевна, – терпеливо дождался своей очереди Попов. – Но я имел в виду совершенно нормальный мотив. Предположим, Брянцев любит Рубцову и хочет устранить соперника в лице Семенова. Вам это не приходило в голову, Таисия Игнатьевна?
– Теперь я поняла вас, Кирилл Александрович. Но знаете, назвать такой мотив нормальным тоже трудно. Чтобы человек из-за любви решился на такое хладнокровное, жестокое и подчеркнуто преднамеренное убийство… Нет уж, увольте. Это получается какой-то садист и психопат.
– Полностью с вами согласен, Таисия Игнатьевна, – сухо кивнул Ермолкин.
– И все же, исключить такую вероятность было нельзя, – настаивал Попов.
– Вы имеете полное право мыслить самостоятельно, – закрыла дискуссию Сапфирова. – С вашего разрешения я продолжу. Помимо четырех названных мной кандидатур, неожиданно вырисовалась фигура Лебедева. Вот у кого мог быть мотив! И не только мотив, но и отличное прикрытие – агент адвоката Вавилова, посланный наблюдать за Рубцовой, обеспечивать ее безопасность. Он был знаком с Покровской, в этом он был вынужден признаться под давлением свидетельства Бецкого, к которому мы вернемся позже.
– Но тогда вопрос, – подал голос Дудынин. – Если он нормальный убийца и убил Покровскую по каким-то личным причинам, зачем ему убивать Смолянкова?
– Закономерно, Владислав Анатольевич! – воскликнула Таисия Игнатьевна. – В самое яблочко! Здесь-то и есть нестыковка. Я обдумала варианты, что Смолянков мог что-то видеть, знать, но отбросила – не такой он был человек. Итак, вариант «Лебедев» тоже повисал в воздухе. Больше серьезных кандидатур на роль убийцы я не видела.
– А Бецкий и Никишка? – спросил Попов. – Они же фигурировали в истории с браконьерством и вообще вертелись под ногами.
– Они местные, Кирилл Александрович, – досадливо отмахнулась Сапфирова. – Мы уже рассматривали эту ситуацию. Итак, передо мной встала следующая проблема: есть ли взаимосвязь между убийством Покровской и Смолянкова? Возможно, что Смолянков что-то знал об убийстве Покровской, но я уверена, что он бы сообщил об этом милиции. Другой связи я не видела. Теперь предположим, что убийства никак не связаны, тогда есть два варианта: либо убийца – маньяк, либо преступники – разные лица.
– Я тоже думал об этом, – признался прокурор. – Я рассматривал идею, что убийца Смолянкова воспользовался убийством Покровской и тем же способом избавился от него. Но людей, имеющих мотив для его убийства, мне найти не удалось.
– Скажите, вы рассматривали в роли убийц жену профессора и ее любовника? – спросил Скворцов.
– Я лично – нет, – сразу ответила Сапфирова. – Реальных мотивов для убийства у них не было, а на маньяков они явно не тянули.
– Откуда вы знаете? – спросил Попов. – Ведь вы же познакомились с ними только в Ленинграде.
– Заочно составила впечатление, – лаконично ответила Сапфирова. – Перестаньте ерничать, Кирилл Александрович.
– Я вполне серьезен, – заверил старушку Попов.
– Тем хуже для вас. Но вернусь к своим рассуждениям. После убийства Смолянкова я долго колебалась и в конце концов остановилась на версии, что убийца – маньяк. И скорее всего – это профессор. Решающим доводом послужила история с фотоаппаратом Покровской. Я чувствовала, что такая важная деталь не может оказаться простым совпадением. И как выяснилось позже, интуиция меня не подвела. Но вернемся назад. Подозрения против профессора перерастали в уверенность, но объяснить, как он убил Смолянкова я не могла, не говоря уж о том, чтобы доказать. Возможно, мои подозрения укрепила неприязнь, которую Семенов явно испытывал ко мне. Я не могла найти этому разумного объяснения. Тогда я занялась более пристальным изучением личности профессора. Для психоза, маниакальности тоже нужна какая-то внутренняя причина, ведь не был же он абсолютным безумцем, вел-то он себя вполне адекватно. У меня возникло подозрение, что может лежать в основе предполагаемой маниакальности профессора. И тут мне помогли вы, Олег Константинович, с вашим экспериментом. Вы хотели проверить, как профессор будет оперировать не своим скальпелем. Согласна, его объяснение, почему он взял скальпель с собой в деревню, звучало не очень убедительно. Кстати, это вполне сгодилось в пользу моей версии о его виновности. Ваш эксперимент показал, что, во-первых, он узнал, что скальпель не его, а во-вторых, оперировал им вполне уверенно. Он потом объяснил, что после того случая собрался и смог работать чужим инструментом. Но для меня это было второстепенно, я проверяла другое.