«Камер нет. Подслушивающих устройств, по всей видимости, — тоже. Алена бы знала… Надо будет попробовать поставить „жука“… Интересно, а что это за дверь такая?»
— Что-то не верится, — продолжала сомневаться Але на. — Чтобы в первый раз — и вот так… Врешь ведь, да?
— А смысл?
— То есть?
— В чем смысл? Зачем мне выдумывать? Что изменится, если я скажу, что уже… ну, что имею некоторый опыт?
— Ты чего такой зажатый? — Алена подъерзала к ото двинувшемуся в противоположный угол дивана Сергею, прижалась к нему и погладила по голове. — Понравилось?
— Знаешь — даже и не понял…
— Не понял?! — педиатресса оскорбленно отстранилась, запахнула полы халатика и устремилась к «левой» двери — босые ноги по щиколотку утопали в пушистом ворсе пер сидского ковра. — Ну, погоди, заяц! Сейчас, носик попудрю, я тебе… Шампанское открой — там, в буфете…
Дождавшись, когда за дамой закрылась дверь, Сергей достал из барсетки заботливо припасенную коробочку с пластилином и «откатал» связку ключей, беспечно брошенную на столик. Затем извлек «гибрид», скользнул к буфету и лег на ковер. Буфет в качестве места «закладки» был определен изначально, при первом беглом осмотре: Сергею понравилась щель между массивным «сапожком», опиравшимся на фундаментальные ножки — львиные лапы, и полом. Симпатичная такая щель, сантиметров в семь, если прилепить в угол, у самой лапы, швабра уборщицы не заденет. И вряд ли кто-нибудь из горцев будет ползать по ковру, проверяя щелевую лояльность. Камер тут нет, значит, полагают, что помещение надежно. Да и гордые они, горцы, — не с руки по полу ерзать.
Приспособив прибор в выбранное место, юный партизан выдернул из стойки первое попавшееся шампанское, неумело открыл его, шарахнув пробкой в потолок и облив буфет, наполнил фужер и стал промокать своим полотенцем золотистую лужицу, сердито шипящую на темной полированной поверхности.
«Теперь мы с Мирзой — молочные братья, — с бравым цинизмом отметил наш парень. — Хлеб не ломали — и не будем, но женщину поделили. Интересно, как он отреагирует, если узнает?»
— А вот и я, — из «левой» двери выпорхнула розовая педиатресса и гостеприимно предложила: — Тебе туда не надо?
— А что там? — с напускным безразличием поинтересовался Сергей.
— Сауна. Там есть душ, туалет… О! Почему один бокал?
— Я не пью, — машинально бросил Сергей, ставя бокал на стол и соображая, корректно ли будет проследовать во вражескую сауну прямо сейчас: судя по зазывному блеску в глазах педиатрессы и исходившему от неё волнующему аромату, дамочка конкретно «попудрила носик», стремительно умостилась благовониями и сейчас желает. Желает, в общем. Сейчас. Не откладывая в долгий ящик.
— Может, ты и не куришь? — Алена легонько толкнула Сергея на диван, залпом махнула бокал шампанского и, усевшись на колени своего свежевозлюбленного, обвила его шею руками
— Не курю, — кивнул Сергей, ощущая, как заворочался в чреслах ненадолго успокоенный пожар — Мирза, гад, понимает толк в женщинах!
— Кошмар! — едва прикрытая полотенчиком нимфа прижалась плотнее и, прикусив мочку уха юноши, принялась перебирать её зубами и посасывать. При этом она учащенно дышала и в паузах между причмокиваниями жарко нашептывала в ухо:
— Вот сокровище-то Не курит, не пьет, программист, спортсмен, с женщинами — ни-ни. Не врешь, что мальчик?
— А смысл? — Сергей преодолел нерешительность и принялся действовать шаловливой ручонкой, осторожно раздвигая бедра педиатрессы.
— Смысл… Смысл! Мужская логика… Приходит к тридцатилетнему мужику красавица восемнадцати лет… Такая юная, чистая, свежая… Ох… Дает штуку баксов и просит её дефлорировать… Ох-х! Ну и что — мужик откажется?
— Ну… Даже и не знаю!
— Да никогда в жизни не откажется! Ему и баксы не нужны — слюной изойдет от желания… Ох-ххх…
— Я тебя люблю, — сурово заявил юный партизан, и, не имея сил далее держать паузу прелюдии, решительно завалил благоухающую Алену на диван.
«…И все завертелось…»
И любил наш партизан соблазнительную педиатрессу неукротимо и мощно, с комсомольским задором малотраченного юношеского либидо и соответствующей амплитудой. И взбрыкивала ответно пылавшая огнем сумасшедшей страсти педиатресса, как необъезженная ковбойская лошадь на своем первом родео. И стонала так, что у самого лютого импотента волосы встали бы дыбом (и не только на голове!). А в конце крикнула жутко, будто её расчленяли заживо, судорожно выгнулась коромыслом, подбросив своего наездника, и, обмякнув, слезно прошептала: