Что, если он ринется за нами?
Увидев в темноте леса позади себя два светлых пятна, струхнула не на шутку: белая шерсть отлично виднелась между толстых стволов деревьев.
— Эрна, быстрее!
Солнце высушивало своим пылким жаром всё вокруг. Даже облака разбежались. Мы же с Эрной, стянув мешающие платки, мчались по знакомому полю в деревню, едва не стирая ноги в кровь. Даже усталость не чувствовалась, таким сильным оказался страх.
Когда показались первые заборы, Эрна резко остановилась и безвольно рухнула в тень ближайшего плетня. Обмахиваясь платком, таращила на меня широкие от ужаса глаза и задыхалась от изматывающего бега. Хватая ртом воздух, пыталась что-то сказать, но ничего не получалось.
Я бросила корзинку себе под ноги и вцепилась в теплый верх плетня. Хрипя, торопливо бормотала и ловила на себе косые взгляды жителей деревни.
— Эрна… ты… ты… их видела?
— Кого… их? — подруга бормотала в ответ, облизывая пересохшие губы.
— Волков. Белых.
— Нет. Не видела, — подруга утёрла платком лицо и с кряхтением села. — Ты же знаешь, у нас таких не бывает. Тебе померещилось.
Разубеждать Эрну в обратном я не стала. Я видела именно белых волков.
Им очень не понравилось, что мы с подругой забрели на их полянку. В том, что она именно их, я не сомневалась.
Весь вечер я просидела у окна. Самая светлая и просторная комната в доме тётушки казалась слишком пустой. Сегодня я не стала звать подруг, а тётушка — знакомых. Мы молча встречали сумерки.
Я ничего не рассказала Виве об утренней прогулке за болото. Она бы не только меня пожурила, но и стала бы охать и причитать. Хватит того, что осталась недовольна полупустой корзинкой: ягод в ней я принесла на дне.
Олав устал изображать всадника и теперь просто жался ко мне, любопытно выглядывая в окно. Мой младший брат пытался понять, что же я там высматриваю. А мне всё мерещились глаза. Не человечьи. И не звериные. Я сама уже начала сомневаться, что я видела в тех густых сумерках, что напоминали мне вязкий кисель: вот так дотронься рукой и почувствуешь липкую мягкость.
Разве бывают у зверей голубые глаза?
А у этих волков были.
Я видела их, кажется, даже сейчас. Моргнула пару раз, и пугающее наваждение исчезло. Правда, ненадолго. Скоро я снова увижу их, эти глаза.
— Кара… — Олав сонно потёр лицо, — а расскажи про маму и папу.
Это была его любимая “сказка”. Взяв брата на руки, прижала его к себе. Олав нежно обхватил меня и прижался щекой к моей груди. От этого на сердце тошно стало. Сглотнув мерзкий ком, удержалась от слёз.
— Что ты хочешь, чтобы я рассказала?
— Какими они были?
— Какими? — задумчиво переспросила, поймав на себе грустный взгляд тётушки. Пожалуй, эту беду она переживала так же сильно, как и я. — Какими… Ну, папа был высоким. С большой и окладистой бородой. Пусть она и оставалась чёрной, как смоль, в ней уже виднелась седина. Волосы папа всегда подвязывал и старался обрезать коротко. Работа в кузнице тяжёлая, — закрыла глаза и полностью погрузилась в воспоминания. — Когда он заходил в дом, всё вокруг наполнялось странным теплом. Громкая, тяжёлая поступь. Немного низкий, но радостный голос. А руки! Они были громадными! Мозолистыми, грубыми. Но мне нравилось, когда папа гладил меня по голове, пусть и волосы цеплялись…
Я начала захлёбываться воспоминаниями. Они как бурный поток уносили меня слишком далеко. Я выхватывала какие-то обрывки, перескакивала с мысли на мысль. Пыталась уцепиться за что-то…
Слёзы жгли лицо. Олав почти спал. Мой рассказ об отце изрядно его утомил. Поглаживая брата по голове, покачивалась взад-вперёд.
— Мама…
— Тише, тише, — прижала к себе Олава ещё сильнее и тихонько выдохнула. — Тише.
Для Олава всё было сказкой, но не для меня. Может, поэтому я стала такой? Сухой и строгой. Будто и не живая вовсе. Даже брату перепадало. А тётушка Вива и вовсе переживала, что останусь я в девицах.
Останусь и останусь…
— Ну, ты надумала что-нибудь? — тихий, скрипучий голос тётушки напомнил мне скрип её прялки. — Решила?
— А что тут решать? — всё ещё укачивала Олава, не решаясь переложить его поближе к печи на кровать. — Разве вы оставляете мне выбор?