Тут, конечно, уместен вопрос: как же получилось, что обломок космоплана мчался прочь от Солнца, когда его настигал корабль Андрея Кольцова? Этот вопрос снимается с достаточной простотой, если представить, что на возвратном пути космоплан, по ошибке капитана, пролетел по «столбу света» дальше, чем было нужно. Ведь опыта навигации по «особым областям» у капитана не имелось, а об инструкциях на этот счет и говорить нечего.
Быть может, и в новейшие времена вы, уважаемый отпускник, пожелаете дать отдых своим глазам видами космических пейзажей и случайно ваши утомленные зрачки уловят чудное мерцание этого волшебного луча. Такого, возвращение по которому из глубочайших недр вселенной восвояси гарантирует любому капитану любого пропавшего космоплана пятиминутные сроки. Впрочем, ваш зрачок может и не уловить интимного подмигивания космоса: внешне оно неприглядно, энергетика назвали бы его маломощным. Его релятивистская смиренность подтверждается и фактом растяжки этих пяти капитанских минут в столетия по сухопутным, земным исчислениям.
До сих пор многие считают, что поломку космоплана из Мадраса, отрыв хвостового отсека вызвал изгиб «особой области пространства», совмещавшейся с траекторией полета туристической команды. В свою очередь, эффекты искривления «особой области» сказались под действием крушения ее квазара.
Оговоримся, что все объяснения случившегося окончательными считать невозможно. Многие известные астрофизики сомневаются в гипотезе доктора Эрнеста Бухгорна, сомневаются охотно и гласно, что, конечно, только прибавляет им известности. Ну и хорошо. Природа неохотно отдает свои тайны, свои совершенные секреты. Человеческий ум не боится этого, ему ясно, что раз так, то скучать ему не придется.
Открытие математика Матвеева
Громоздкий, тяжело дышащий, со всклокоченными волосами и запутавшейся бородой. Его звали Матвеевым. Он давал уроки математики.
Его повсюду сопровождал дрессированный спрут. Когда Матвеев занимался с учениками, огромный спрут терпеливо ожидал его на улице. В то время, в восьмидесятых годах сорокового столетня, было принято щеголять красотой головоногих домашних слуг.
Своим видом и манерами Матвеев слегка шокировал тех, кто сталкивался с ним впервые. Надо сказать, что и библиотекарь города N-ска несколько удивился, когда однажды увидел, как, придя первый раз к его сыну Алеше на урок, Матвеев обтер двумя бумажками свои пневмокалоши, спрятал обе бумажки в карман, почистил стекла очков клоком собственной бороды и, не глядя по сторонам, пошел на детскую половину дома. Библиотекарь пристально смотрел ему вслед, отметив про себя, что под мышкой у чудака зажат томик Тургенева.
Между тем Матвеев прошел в Алешину комнату, представился и сел на краешек стула. Минуты две учитель и ученик конфузливо молчали. Потом вдруг Матвеев заговорил почти скороговоркой:
— Вы знаете, что такое математика? Вы думаете, что математика — это счет и цифры? Что это формулы, да? Вы ошибаетесь. Математика — это мысль и поэзия. Только поэзия очень своеобразная. Математик всегда думает. Его мысль не останавливается на полпути. Она движется. Неуклонно! Вы помните, как начинается Евгений Онегин?
— Помню.
«Мой дядя самых честных правил. Когда…»
— Достаточно. А вам все понятно в этой фразе «Мой дядя самых честных правил»? Почему вдруг «дядя самых честных правил»? Вы об этом не задумывались?
— Нет, Василий Дмитриевич.
— Потому, что у вас еще нет математической хватки. А математик непременно задумается. И пойдет в библиотеку и вызовет голографического духа, ведающего первой половиной девятнадцатого века. А дух ему расскажет про популярную в то время песню, которая начиналась словами:-«Осел был самых честных правил…» Тогда математик догадается, что хотел сказать Пушкин. Вы меня поняли?
— Понял, понял. Но, Василий Дмитриевич, вы мне расскажете про проблему Аиральди и про неприятности для человечества? Мне папа обещал, что непременно расскажете.
— Расскажу. Только, разрешите, я сначала вам спою одну старинную песню.