Пролог
С благодарностью ко всем людям Земли: жившим, живущим и пока ещё не родившимся
«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью…»
Но мы попробуем спаять его любовью —
А там увидим, что прочней.
Фёдор Тютчев
В сумерках предрассветного часа, когда все нормальные люди спят, довольно сложно увидеть подкрадывающуюся тень, даже если у тебя обзор почти на триста шестьдесят градусов.
В чёрном хрустале озера отражались высокие темноствольные деревья с по-осеннему пожелтевшей листвой. Там, куда падали их тени, вода походила на блёклый бархат. Ещё в озере отражались чистое небо, светлеющее на востоке, две луны и замшелые валуны, среди которых виднелась рукоять меча.
Над озером летела песня.
Несмотря на близость зеркала воды, земля, в которую на треть уходил клинок меча, была абсолютно сухая, так что ему не грозила опасность заржаветь раньше времени. По крайней мере, до первого ливня; но кто загадывает так далеко?
Сторонний наблюдатель мог счесть, что меч воткнут прямо в камень. Конечно, это была иллюзия — подобная тому, как в некоторых театрах «закалывающиеся» актёры более-менее ловким движением просовывают клинок под мышку.
На дерево над камнями уселась странно молчаливая сорока и уставилась на меч. Блестящая штука была слишком велика, чтобы её унести, но посмотреть ведь можно в любом случае?
Вообще, наверное, будь воля местных сорок, они унесли бы всё озеро: очень уж красиво отражался в нём посветлевший край неба. Луны на его фоне казались тусклыми, как каолин.
Тень приготовилась к прыжку.
ЧАСТЬ I. СВЕТОТЕНЬ
Не воскормлён ты пищей нежной,
Не унесён к зиме в тепло,
И каждый час рукой прилежной
Твоё не холено крыло.
Афанасий Фет
Встреча: четвёртый день второго осеннего месяца
Как только я оказалась в воздухе, поле зрения растянулось ещё больше, и, словно этого было мало, началось дичайшее кувыркание. Меня словно сплюснуло свистящим воздухом, как в несущемся вагончике на американских горках. Гладкая поверхность озера оказывалась то сверху, то снизу; деревья сливались в невнятную жёлтую круговерть, кружась, как листья в ветреный осенний день. После трёх суток полной неподвижности меня тут же замутило.
Разумеется, я заорала в полный голос, и мир, хоть и не сразу, остановился.
— Ну что ты визжишь-то? — недовольно спросили меня.
Говорили по-русски, и это меня обрадовало: мало удовольствия осыпать ругательствами того, кто их не понимает.
Я сфокусировала взгляд на говорящем. Вопрос был задан молодым, судя по голосу, человеком бомжеватого вида. Черты лица разобрать было сложно, потому что он вполне мог бы играть Тома Сойера без грима; однозначно угадывался разве что крючковатый заострённый нос, которому позавидовал бы Марио Драги. Одет молодой человек был в грязную чёрную куртку, из-под которой виднелось что-то вроде длинной рясы священника, и за это я сразу окрестила его про себя монашком. Куртка была ему явно мала; рукава следовало бы удлинить хотя бы сантиметров на пятнадцать. Через плечо у монашка висела большая кожаная сумка — самое приличное из всей его экипировки. Давно не стриженная спутанная шевелюра, болтающийся остроконечный капюшон, живо напомнивший мне колпачки гномиков, и сапоги, которые, похоже, не чистили со дня покупки, довершали образ.
— Стало быть, мечи и в самом деле посылает святой дух, — с торжеством констатировал молодой человек, осматривая меня, и я заметила, что у него на верхней челюсти с одной стороны не хватает нескольких зубов: сразу за крайним резцом начиналась лакуна, причём верхние резцы чуть сдвинулись в эту сторону, по свойству зубов немного уменьшать пробел. — Что ты умеешь?
— И тебе доброго утра, — проворчала я. — Умею говорить, петь и визжать. Мало?
— Это-то понятно, а ещё?
— Я много чего умею, — туманно заверила я. — Но лучше будет, если ты расскажешь подробнее, чего именно ты от меня ожидаешь, где мы находимся и что это за дух святой, который нас посылает… надеюсь, не в известном направлении.