— Верно, потому что мне хотелось дать тебе некое представление о том, что происходит у нас, — подтвердила я. — В нашем мире довольно хрупкое равновесие и масса угроз международной безопасности. Оружия и этих ракет так много, что мы уже пытаемся ограничить их количество. Ядерное противостояние у нас в основном с США. Злобные США, заправила в НАТО, помнишь? Мы с ними постоянно сокращаем и ограничиваем количество ракет и боеголовок. Сейчас, например, у нас порог в полторы тысячи боевых единиц. А порог для средств доставки — семьсот.
Я замолчала. Если Страшила слушал меня внимательно, то после последних моих слов у него должен был возникнуть как минимум один вопрос.
Он меня не подвёл, правда, сформулировал его несколько неожиданно:
— То есть идея в том, что на деле использоваться будут только семьсот боевых единиц, потому что остальные нечем доставить?
Честно признаюсь: я удивилась чистоте логики Страшилы, хотя она и была ошибочной. На Земле мне случалось общаться с людьми, которые на голубом глазу не понимали, что, скажем, формальный перевес над противником в артиллерии может сводиться на нет недостатком или даже отсутствием снарядов для оной. Что хуже, они тыкали в этот формальный перевес, наблюдавшийся в некоторых операциях в той же Великой Отечественной, и кричали о предательстве и неумении воевать.
— Нет, дело в другом. Понимаешь, головная часть одного средства доставки — той же ракеты — может быть разделяющейся, с блоками индивидуального наведения, сокращённо — РГЧ ИН. Ракета поднимается в воздух, от неё отделяется так называемый «автобус», ступень разведения, на которой и закреплены эти блоки, то бишь боевые заряды. И они один за другим направляются ступенью разведения в разные цели. Один, скажем, в ваш монастырь. Второй — в ту же столицу или любой другой крупный населённый пункт. Вы бьёте в ответ — вы ведь тоже не дураки и хотите прихватить за собой вслед своих врагов: и вот ваш Покров торжественно тонет в Озере смерти. Dies irae, как говорится.
— У вас интересное оружие, — солидно одобрил Страшила. — А ты-то почему в нём разбираешься?
— Напомню: я учусь в институте. Вообще-то в этом вопросе я дилетант из дилетантов, знаю только малую часть теории: это ведь далеко не всё наше оружие, поверь. Там и фугасное, и вещества вроде напалма, которые хорошо горят в любой среде. Но я в них и не хочу разбираться, а эту тему изучала просто, чтобы постараться что-то сделать для разоружения. Хотя на самом деле я считаю, что разоружаться окончательно нельзя, и к антиядерным фанатикам не принадлежу. Понимаешь, это всё равно что если бы двое дрались осколками стакана, потом один предложил разоружение, они оба бросили осколки наземь, а затем кто-то из них вытащил из кармана новый осколок или даже нож. А второй остался бы безоружен. Тут никакой международный контроль не поможет.
Я немного подумала.
— Но, — добавила я, — у человека в таком случае может быть щит. У вас есть щиты?
— Дина, если бы у меня была третья рука, то я, конечно, постарался бы держать в ней щит, — сказал Страшила серьёзным голосом и расхохотался.
— Но у вас они есть, — настаивала я. — Мы, воины, смело ударим рукой по суровым щитам: да будет народ государем всегда, навсегда, здесь и там…
Не знаю, к чему я процитировала этот хлебниковский утопизм. Я терпеть его не могла, считая, что нет ничего тоскливее, чем в начале двадцать первого века петь у оконца о верноподданном солнца самосвободном народе.
— Были, но теперь остались только у антитеистов, и то не знаю точно, — зевнул Страшила.
— Ладно, это, в общем-то, неважно. Потому что щит — это неудачное сравнение. Даже, наверное, лучше сравнить с мечом, которым парируют удар. Потому что когда боеголовка уже отделилась, то сбить её можно другой ракетой. Противоракетой. Металлическим кальмаром, начинённым электроникой, предназначенной именно для сбивания головных частей. Но о конструкции противоракет я знаю действительно мало.
За окном тихо зашуршал дождь. Страшила вздрогнул и обернулся.
— Эх, в лабиринт теперь не пойдём, — пожалел он. — Ладно, ничего, рассказывай.
— А ты в столовую тоже, что ли, не пойдёшь?
Страшила колебался.
— Да ты чего? — удивилась я. — Иди поешь, ты же не завтракал! Думаешь, это короткий разговор? Как бы не так! Ты с голоду умереть успеешь, друг мой. Так что иди.