— Августа?
— Августа… У вас месяцев, что ли, нет?! Вы вообще год делите на сезоны?
— Делим. По два осенних и весенних месяца, по три зимних и летних. Без названий.
— Ясно. Значит, будем обходиться одними годами, мне так даже удобнее, тем паче что я всё равно помню мало точных дат, — жизнерадостно заявила я. — Гхм… Помнишь, я тебе вскользь говорила про Великую Отечественную? Которая началась в сорок первом? Вот она — только часть Второй мировой войны. Послушай, мы подошли ко Второй мировой, это долгий разговор. Ты уверен, что тебе интересно?
— Уверен, рассказывай.
И я рассказала, как всегда, вывернув всё наизнанку. Основное внимание я уделила предпосылкам и причинам войны, личностному фактору главы страны, а также итогам войны. Зато Страшила получил представление о фашизме и национал-социализме, плутократии, корпоративизме, аннексии стран Германией и колонизационной политике Италии, реакции на это остального мира и много о чём другом.
— Короче, никогда не смешивай понятия фашизма и национал-социализма, — напутствовала его я. — Это пережиток советского прошлого: не могли же социалисты драться с социалистами, правда? Главное-то, что идеология этих социалистов в корне отличалась от нашей, а ещё что они олицетворяли некий архетип захватчика. В своё время немецкий строй достаточно умно и логично заклеймили колючим словом «фашизм», и понятие «социализм» перестало нас объединять. Вуаля! А национал-социалисты, в свою очередь, считали коммунизм просто замаскированным марксизмом, не имеющим никакого отношения к социализму, великой древнеарийской традиции. Но ты знай, что всё это кликушество насчёт чистоты нации — только ширма: Гитлер потом открыто говорил про грядущее всеобщее содружество хозяев и господ без немецкого национализма. К слову, настоящие фашистские режимы к национальной дискриминации не причастны: Муссолини, Франко и Салазар вообще укрывали у себя в странах евреев. И имей в виду, что вот так называемые Третий рейх, предшествовавшая ему Веймарская республика — это названия неофициальные. Reich — это государство и империя, так что можешь называть Германским государством или Германской империей, не ошибёшься. А лучше сказать Deutsches Reich — и будет идеально.
«Кому, блин, ему это говорить», — подумала я мрачно, но витийствовать не перестала. Напротив, вернулась назад в двадцать второй год и кратко поведала о создании СССР. А затем сразу — о глубине шока, которой стала война для населения СССР — фактически пересказав симоновское «Глазами человека моего поколения». А потом я представила Страшиле ещё и подход Виктора Суворова, урождённого Резуна. Потому что нечестно человеку давать только одну концепцию, без альтернативных — как бы ни относиться к этим альтернативным. На самом ведь деле непонятно: какого чёрта Сталин сидел, ручки сложа, до третьего июля. Шок у него был или что? Или он не хотел говорить, не обладая всей полнотой информации? Делал паузу, как актёры в театре, чтобы произносимое лучше запомнилось? Может быть, и шок. Вообще-то когда ставишь себя на место Сталина, или Гитлера, или Рузвельта, учитывая их склад характера, развитие событий в мире… да, в принципе, признаёшь, что, наверное, только такое решение они и могли принять.
А может, в чём-то Резун прав — и нельзя систему мерить общечеловеческими ценностями. И, объясняя поступки системы, пытаться придать ей человеческое лицо — того же Сталина. Хотя его лицо я Страшиле красочно представила. Процитировала описание портрета Угрюм-Бурчеева — ведь оно же действительно до ужаса пророчески звучит!
А потом я изложила и критику Резуна, и Страшила совсем развеселился.
— Нагромождение, правда? — сказала я ехидно. — А что делать? Мифотворцев выше крыши, будь они неладны. И не разобраться потом в их фальсификациях.
Страшила пытался выудить из меня признание, что я сама думаю по этому поводу. Я выкручивалась, по-молчалински ссылалась на свою некомпетентность, однако он меня всё же уговорил.