— Да подменять-то нечего, — возразил Страшила, усмехнувшись. — Рассказывай. Мне интересно. У тебя всё так точно, с датами. У нас вот и датировки событий нет. Ну или она доступна не всем.
— Если б она у вас была доступна всем, то вы бы считали, что учить даты несладко, — хмыкнула я. — Хотя, по-моему, каждое событие вытекает из другого, так что, если представлять себе более-менее полную картину, то это не так сложно. Но подожди, друже… как это у вас нет датировки событий? А как тогда у вас определяются временные рамки событий?
— Они у нас вообще не определяются, — криво улыбнулся Страшила. — Мы знаем, что было несколько таких-то событий и отдельных периодов, но когда… и что из них было раньше — один дух святой знает. Я у многих спрашивал в своё время: нет у нас датировок.
— Ну может, вы хотя бы считаете, при каком боге что было?
— У богов имён нет, — отозвался Страшила уверенно. — Когда один бог умирает, просто кого-то из богемы осеняет дух святой, и он становится новым богом. И зачем нам знать, кто из них есть кто? Главное, что цепочка не прерывается.
Я знала, что люди часто бывают безразличны к процессу выбора и смены власть имущих (другой крайностью был повышенный интерес к светской хронике), но никогда не думала, что это может доходить до полного равнодушия.
— Вы вообще, что ли, без летоисчисления живёте?! Ну вы даёте… Да ты что-то путаешь. У нас на Земле, в Китае, раньше летоисчисление начиналось заново с правлением каждого нового императора. Мне это всегда казалось слишком сложным. Но лучше уж это, чем как у вас.
— Мне это как-то не мешает, — сухо откликнулся Страшила.
— Не верю, — объявила я, немного подумав.
— Что не веришь, Дина? — вспылил Страшила. — Нет у нас датировок! И летоисчисления нет! Мне что, к магистру тебя отнести, чтобы ты убедилась, что их не существует?
— Хорошая идея, — ехидно одобрила я. — Лишь в силу своей неисчерпаемой доброты и кротости не ловлю тебя на слове… В то, что их нет или ты о них не знаешь, верю. А в то, что тебе это не мешает, не верю. Как и в то, что ты бы не хотел, чтобы они у вас были. И это можно легко проверить: помнишь ли ты, в каком году началась Великая Отечественная? Только, чур, отвечай честно.
Страшила, кажется, смягчился.
— В тысяча девятьсот сорок первом, — отозвался он хмуро. — Ну, положим, хотел бы. Но от моего желания ничего не зависит. Нет номера года — и нет. При чём тут мои желания?
«При том, что это называется — отнять у человека его историю, — подумала я мрачно. — История — самый хороший учитель, Индира Ганди, но в этой республике у него, видно, бессрочный отпуск. И ведь ученики-то неплохие, но им не дают проявить себя. Вот ты бы, боец, учил историю, тебе это интересно. А впрочем, не факт: потому что сейчас в тебе может говорить интерес от встречи с чем-то новым и незнакомым, а на деле, порывшись в противоречащих друг другу летописях, возмутительных приказах и во всей этой дряни, коей полна человеческая история, ты быстро остыл бы и пошёл изучать физику. Или даже привычное фехтование, потому что ты знал бы наверняка, что эта область не таит для тебя подводных камней и не разочарует».
— Подожди, а тогда откуда ты знаешь, когда ты родился, если у вас нет летоисчисления? Ты вообще в курсе, сколько тебе лет?
— Семнадцать, — сказал Страшила уверенно.
Если день здесь длится двадцать часов, а месяцев десять, то, стало быть, по земным меркам этот пацан младше меня не на три года, а больше? Впрочем, это было неточно, потому что я даже не знала, как местная секунда соотносится с нашей.
— А на чём основывается твоя уверенность, раз у вас фактически нет летоисчисления? У вас тут вообще принято отмечать дни рождения?
— Принято, — хмуро ответил Страшила. — Калёным железом.
— Хорошая зевгма, — одобрила я. — А если серьёзно?
— Вполне серьёзно.
— В каком смысле?
Страшила закатал рукав свитера и продемонстрировал мне номер на внутренней стороне левого предплечья (вместо нуля стояло нижнее подчёркивание), а под ним — семнадцать ровных рыжеватых палочек: каждые четыре были наискосок перечёркнуты пятой чертой.
Я смотрела на эти палочки и чувствовала, что всё вокруг расплывается.